Страница 5 из 86
Глава 2
Выходной.
Странное слово для человека, который в прошлой жизни не знал выходных. В мишленовском ресторане выходной — это день, когда ты работаешь не шестнадцать часов, а двенадцать. Но здесь, в Слободке, я решил, что сегодня всё будет по-другому. Наш трактир сегодня закрыт, а на двери висит табличка, которую Гришка лично написал кривыми буквами: «Закрыто. Праздник».
Праздник для тех, кто его заслужил.
Я стоял на кухне и взбивал белки привычными движениями. Венчик ходил по миске кругами, белая масса густела, набирала воздух, поднимаясь шапкой. Рядом со мной на табурете сидел Гриша, свесив ноги, которые до пола не доставали, и смотрел на мои руки с таким вниманием, будто я разминировал бомбу.
— Видишь, как пена меняется? — сказал я, не останавливая руку. — Сначала жидкая, потом начинает держать форму. Вот этот момент, когда она перестаёт стекать с венчика, — это называется мягкие пики. Запомни.
— Мягкие пики, — повторил Гриша серьёзно и нахмурился. — А жёсткие?
— Жёсткие — это когда ты перестарался и белок стал зернистым. Тогда выбрасывай и начинай заново.
— Выбрасывать? — Гришка посмотрел на меня с ужасом. — Яйца же! Еда же!
Я потрепал его по макушке.
— Тогда съедай сам. Яйца дешевле чем испорченный торт. Лучше потратить три яйца на учёбу, чем запороть целый корж.
Гриша обдумал это и кивнул с видом человека, который принял сложное экономическое решение.
— А почему они поднимаются? — спросил он, заглядывая в миску. — Белки же жидкие, а становятся как облако.
Я усмехнулся. Шестилетний пацан задавал вопросы, которые половина поваров в моей прошлой жизни даже не думала задавать. Они просто взбивали, потому что в рецепте написано «взбейте». А этот хотел знать — почему.
— Потому что ты вбиваешь в них воздух. Белок внутри как сетка. Когда ты его взбиваешь, эта сетка растягивается и ловит пузырьки воздуха. Чем больше пузырьков — тем пышнее масса. Когда поставишь в печь, жар раздует эти пузырьки ещё сильнее, и бисквит поднимется.
— А если сетка порвётся?
— Тогда бисквит осядет и станет плоским, как блин. Поэтому нельзя хлопать дверцей печи, нельзя стучать по столу и вообще — пока корж в печи, ходи на цыпочках.
Гришка посмотрел на свои ноги, потом на печь и кивнул со всей серьёзностью, будто получил боевой приказ.
Я вылил белковую массу в миску с мукой и начал аккуратно вымешивать снизу вверх. Лопаткой вымешивать, а не венчиком. И нужно мешать нежно, как будто тесто живое.
— Вот тут главное не торопиться, — сказал я. — Видишь, я не мешаю кругами? Я поднимаю снизу вверх. Если мешать как попало — ты выбьешь весь воздух, который только что набил и пышного коржа не будет.
— Снизу вверх, — Гриша повторил и сделал руками движение в воздухе, запоминая телом.
— Молодец.
Я разлил тесто по трём формам и поставил в печь. Жар я проверил ещё полчаса назад. Нам нужен был средний, ровный, без резких перепадов. Бисквит не терпит суеты.
— Теперь ждём, — сказал я. — Сорок минут не открываем и не трогаем.
— На цыпочках, — подтвердил Гриша.
— На цыпочках.
Пока коржи поднимались, я занялся кремом. Молоко, яйца, сахар, мука, капля ванили, которую я берёг как зеницу ока — последний мешочек, привезённый Елизаровым с Юга. Молоко на огонь, довести до первых пузырьков, отдельно растереть желтки с мукой и сахаром, влить горячее молоко тонкой струйкой, непрерывно мешая, и обратно на слабый жар, пока не загустеет.
Гриша смотрел и впитывал. Иногда задавал вопросы — почему тонкой струйкой, зачем мешать, что будет, если перегреть. Я отвечал, и мне нравилось, как его мозг цепко работает. Этот мелкий разбирался в самом процессе, а не запоминал рецепт. Именно это качество отличает выдающихся поваров от остальных.
Из открытого окна тянуло дымом и запахом жареного мяса. Во дворе трактира трое моих пацанов священнодействовали над огнём.
Матвей стоял у большого смокера. Внутри, на решётках, лежал огромный кусок говяжьей грудинки, натёртый солью, перцем и чесноком. Он томился в дыму. Матвей каждые полчаса открывал крышку, проверял цвет корки, сбрызгивал и снова закрывал.
Рядом Макар ворочал на углях свиные рёбра. Он обмазал их смесью из мёда, горчичного семени и давленого чеснока. Рёбра шипели, покрываясь тёмной, блестящей коркой. Макар работал молча и как всегда с закатанными рукавами. Лицо у него было сосредоточенное и немного бешеное. Такой у него боевой режим.
Тимка, конечно, был на своей территории и занимался тестом. Он раскатывал лепёшки для хлеба, шлёпал ими о стол, подбрасывал в воздух. Каждая ложилась на горячий камень идеальным кругом. Рядом с ним на длинной доске уже высились стопки готовых румяных лепёшек, пахнущих дымком и пшеницей.
А на отдельной жаровне, чуть в стороне, румянились пузатые куры, натёртые смесью из сушёных трав, соли и топлёного масла. Кожа у них уже схватилась золотой хрустящей бронёй, а сок капал на угли и шипел, поднимая облачка ароматного пара.
Все это готовилось не для богатых или сильных мира сего. Сегодня все для тех, кто это заслужил больше всех. Для пацанов — курьеров, которые бегали по городу с коробами, мёрзли, мокли и ни разу не пожаловались. Для их братьев и сестёр, которых они кормили на заработанные деньги.
Сегодня я устрою им праздник, какого они в жизни не видели. Мясо, хлеб, сладости и здоровенный торт. Надеюсь, они запомнят этот день, потому что именно за это я буду драться на турнире.
Плевал я на город, на районы и все остальное. Драться стоило именно за смех во дворе, за этих чумазых мальчишек и девчонок, а еще за право кормить людей и делать их жизнь лучше.
— Саш, — позвал Гриша с табурета. — А крем не пригорит?
Я обернулся. Крем в сотейнике начинал густеть. Ещё секунд десять — и прихватило бы.
— Глазастый, — сказал я и снял сотейник с огня. — Спасибо, Гриша.
Гришка кивнул с достоинством спасителя, который только что предотвратил катастрофу.
К полудню коржи остыли, крем загустел, и я собрал торт — три слоя бисквита, прослоённых кремом, обмазанных сверху и по бокам. Пока не украшал — это на потом, перед выносом, чтобы карамельные нити не осели.
Торт стоял на отдельном столе в углу кухни, накрытый чистым полотенцем, и Гриша взялся его охранять. Он сел рядом на свой персональный табурет, скрестил руки на груди и объявил, что никто не подойдёт к торту без его разрешения. Учитывая, что Гришка однажды захлопнул дверь перед самим Великим Князем, я не сомневался, что торт в безопасности.