Страница 27 из 86
— И лапшу тянешь. Помолчи.
Тимка захлопнул рот.
— И Гриша, — я посмотрел на мелкого. — Который просто появился, стоял рядом и с тех пор ни разу не дал мне повода пожалеть, что я взял его на кухню.
Гришка стоял с прямой спиной и чуть задранным подбородком, впитывая каждое слово.
— Так вот, ребята. Вы больше не поварята. Вы больше не беспризорники, которые учатся нож держать. Сегодня вечером вы выйдете в зал, где будут сидеть самые влиятельные люди Вольного города и столицы, и вы будете их кормить. Не я — вы. Каждый из вас сегодня отвечает за своё блюдо, от первого движения до последней тарелки.
Я положил ладонь на первый свёрток.
— И выйдете вы не в старых фартуках.
Я развязал шнурок, развернул ткань.
На столе лежал белоснежный двубортный китель. Плотная добротная ткань, ровные строчки, начищенные до блеска пуговицы. А на левой стороне груди, над сердцем, тонкой золотой нитью было вышито: «Матвей».
На кухне стало тихо.
Матвей смотрел на китель и не шевелился. Я заметил, как дрогнул его кадык — парень сглотнул.
— Бери. Твой.
Он протянул руку, бережно и осторожно коснулся ткани кончиками пальцев, как трогают что-то, во что боишься поверить. Потом взял обеими руками, поднял и развернул перед собой. Пуговицы блеснули в свете очага, и золотые буквы его имени загорелись на белом.
Матвей молчал. Просто стоял и держал свой китель, а на его обычно спокойном лице проступило то, от чего у семнадцатилетних парней из Слободки начинают блестеть глаза, а у взрослых мужиков перехватывает горло.
Я развязал второй свёрток.
— Макар.
Макар шагнул вперёд. Лицо у него оставалось каменным, но руки, я заметил, чуть подрагивали, когда он брал китель со стола. Развернул, приложил к груди, проверяя размер. Увидел золотое «Макар» над сердцем, и его железная физиономия на секунду дала трещину. Потом трещина затянулась, и он кивнул мне коротко, по-своему. Но я-то эту трещину уже заметил.
— Тимка.
Тимка подлетел раньше, чем я успел договорить, схватил свёрток и рванул шнурок с такой скоростью, будто внутри мог оказаться живой дракон, который улетит, если не поймать вовремя. Развернул и уставился на белоснежный китель, разинув рот.
— Саш… — выдохнул он. — Это мне? Прямо мне? С моим именем⁈
— С твоим именем. Надевай, хватит пялиться.
Тимка напялил китель прямо поверх рабочей рубахи, застегнул на все пуговицы дрожащими пальцами, потом схватил начищенный медный котёл со стола, перевернул и уставился в своё кривое отражение.
— Я как из тех дворцов, про которые ты рассказывал! — завопил он. — Как настоящий!
— Ты и есть настоящий. Отставь котёл, красавчик.
На столе лежал последний свёрток. Самый маленький.
Гришка смотрел на него, и я видел, как внутри шестилетнего пацана борются два человека. Один — ребёнок, который вот-вот получит подарок и у которого от предвкушения горят уши. Второй — серьёзный маленький повар, который считает, что прыгать и визжать ему не к лицу.
— Гришка, — сказал я и протянул ему свёрток.
Ребёнок победил. Гришка схватил свёрток, прижал к груди и завертелся на месте.
— Мой? — голос у него звенел от счастья. — Мой, как у больших? Правда как у больших⁈
— Правда. Открывай.
Он сел прямо на пол, положил свёрток на колени и начал развязывать шнурок. Пальцы не слушались от нетерпения, узел не поддавался, и Гришка засопел, закусил губу, но не стал рвать — развязывал, потому что такие вещи нельзя рвать.
Шнурок наконец поддался. Ткань развернулась, и на Гришкиных коленях оказался крохотный белоснежный китель. Такие же пуговицы, такие же ровные строчки и золотое «Григорий» над сердцем. Буквы сделали поменьше, чтобы уместились на маленькой груди.
Гришка трогал пальцами золотую вышивку, водил по буквам, будто читал их наощупь. Потом поднял на меня глаза. В них стояло столько всего, что я отвёл взгляд, потому что ещё секунда — и шеф-повар нарушил бы собственные правила.
Он встал, надел китель и застегнул каждую пуговицу. Одёрнул полы. Расправил воротник. И вот тут ребёнок отступил, а вперёд вышел маленький повар.
Гришка выпятил грудь так, что золотые буквы натянулись, и обвёл кухню хозяйским взглядом полководца, который надел парадный мундир. Посмотрел на Тимку, который всё ещё крутился перед медным котлом, и нахмурился.
— Тимка, — сказал он строго. — Воротник поправь. Не на базаре стоишь.
Тимка машинально схватился за воротник и только потом сообразил, что его отчитал шестилетний пацан. Хотел огрызнуться, посмотрел на Гришку в белоснежном кителе с золотым именем, на его абсолютно серьёзное лицо — и промолчал. Поправил воротник.
Я отвернулся к столу, потому что смотреть на них дольше не мог. Четверо моих пацанов стояли на кухне в белоснежных кителях с золотыми именами на груди. Ещё недавно они не знали, с какого конца браться за нож, а сегодня вечером выйдут в зал к самым могущественным людям Севера и будут кормить их едой, которой нет ни в одной поварской книге мира.
Я провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к ним.
— Красивые, — сказал я. — А теперь снимайте и убирайте до вечера. Кители наденете перед ужином, не раньше.
Они бережно сняли кители, как снимают праздничную одежду. Тимка сложил свой втрое, потом передумал, развернул и сложил вчетверо. Потом опять передумал.
— Тимка, — сказал я. — Отдай Варе, она уберёт. И хватит его мусолить, он никуда не денется.
Тимка прижал китель к груди, будто у него собирались его отобрать, но послушался и понёс Варе. Макар отдал свой молча, аккуратно, как сдают оружие на хранение. Матвей свернул и убрал сам — в чистое полотенце, на верхнюю полку. Гришка свой не отдал никому. Унёс в кладовую лично, нашёл место повыше, куда никто из мелких не дотянется, и вернулся с выражением человека, который только что спрятал государственную казну.
Когда все четверо стояли передо мной в рабочих фартуках, я сел на край стола и посмотрел на них.
— Кители вы получили, — сказал я. — Приятно, понимаю, но сейчас забудьте про них, потому что китель — это аванс. И сегодня вечером каждый из вас будет этот аванс отрабатывать.
Тимка, который секунду назад ещё сиял от счастья, чуть притух. Макар подобрался. Матвей смотрел на меня спокойно — он уже чувствовал, к чему я веду.
— Все предыдущие ужины я вёл сам, — продолжил я. — Стоял на раздаче, дирижировал каждой тарелкой, решал, когда и что выносить. Сегодня этого не будет.
Я обвёл их взглядом, давая им осознать мои слова.