Полуночный комендантский час

В дверях класса Далласа, где свет выключен и горят свечи, я останавливаюсь, разглядывая сцену с Далласом Йегером и моей сводной сестрой, и чувствую, будто прервал что-то.

София стоит на коленях на подоконнике шириной в фут из полированного красного дерева; её чёрные бриджи застёгнуты чуть ниже колена, а на затылке завязана подходящая лента.

Её длинные каштановые волосы спутаны и рассыпаны по спине, будто она недавно играла на улице. Даллас медленно движется по комнате, молча поднимая парты и бесшумно переставляя их в новом порядке, наблюдая, как она рисует.

Свечи мерцают на стенах; тучи пропускают лишь тусклый свет, пока моя сестра раскрашивает огромный зентангл на окнах. Я уже видел её работы. Одна чёрная линия изгибается петлями, холмами и провалами, создавая пересекающиеся фигуры, а потом она заполняет каждую секцию разным цветом. Работа покрывает целое окно высотой в семь футов и готова наполовину: красные, фиолетовые и оранжевые оживают в пламени свечей и полосах дождя, стекающих с обратной стороны акварели.

София откидывается на пятки кроссовок, и я вижу, что поверх белой футболки с коротким рукавом на ней подтяжки. Отсюда она снова выглядит на одиннадцать. Именно так она и хочет, чтобы её видели.

Перевожу взгляд на Далласа, смотрю, как он движется по комнате, стараясь не потревожить её, пока она заполняет фигуры краской. Он всё ещё на пару дюймов выше меня и всё ещё не заметил, что я здесь. Или заметил, но позволяет мне смотреть. Он, блядь, настолько высокомерен.

Скольжу взглядом по его шее, задерживаюсь там, где его чёрные как сажа волосы касаются затылка; он по-прежнему выглядит так, будто ему вечно пора стричься на месяц раньше. Волосы падают на лоб, немного дикие, но не неряшливые, а чёрный галстук свободно болтается на белом воротнике.

Браслет Йегеров — три тонких кожаных ремешка, скрепляющих эмблему змеи, обвившей песочные часы, под стать татуировке на передней части плеча, — повязан на запястье, привлекая внимание к предплечьям и красивым пальцам.

Грудь у него стала шире, живот такой же подтянутый, и без джинсов он смотрится лучше. Мне нравится этот вид.

Уверен, ему и школьницы с их влюблённостями нравятся тоже.

Прислонившись к дверному косяку, я засовываю руки в карманы.

— Сколько лет твоим ученикам в этом году? — спрашиваю я.

Он поворачивает ко мне голову, и я чувствую, как живот слегка падает — совсем как в семнадцать.

София продолжает работать, не реагируя.

Даллас ставит ещё одну парту в группу.

— Будущие выпускники.

Я почти улыбаюсь. Как поэтично.

— Я помню своё лето в этом возрасте. — Я смотрю на него с полуприкрытым взглядом. — А ты?

Он, продолжая работать, бросает на меня взгляд, на лице играет веселье.

— Да.

Если бы мне было дело до того, чтобы весь мир узнал о моих делах, я бы ещё тогда уничтожил всё хорошее в его жизни, но я не хочу видеть его в тюрьме. Я хочу, чтобы он умолял меня остановиться.

Делаю глубокий вдох.

— Мне всё время хотелось трахаться, — протягиваю я низким голосом, — и я не мог накончаться вдоволь.

Мне никогда не было так хорошо.

— Последнее место, где я хотел быть тем летом, — классная комната, — продолжаю я. — Но всё же кое-чему я научился.

— Не думаю, что ты чему-то научился, — отвечает он.

Я приподнимаю бровь. Правда? И что, чёрт возьми, он обо мне знает?

Он опускает ещё одну парту, поднимает взгляд и подходит ко мне.

— По-моему, ты весь из разговоров, — шепчет он, приближаясь, — и такой же скучный, как всегда.

Он кладёт руку на косяк над моей головой и наклоняется, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не отступить, пока волосы на затылке встают дыбом.

— И мне бы хотелось, — говорит он, — чтобы этот раз был последним, когда я вынужден терпеть, как твоя грёбаная рожа на меня смотрит.

Я сжимаю зубы так, что болит челюсть, и не замечаю, что пальцы скрутились в кулаки, пока ногти не впиваются в ладони.

Ублюдок.

Даллас держит мой взгляд; его глаза блестят от удовлетворения, что мне нечего ответить.

— Что ты сделаешь? — Его низкий голос проникает в грудь и сжимает. — Отменишь мой курс? Уволишь меня? Всем расскажешь, что было тем летом? Боже, сделай это, — говорит он. — Прошу.

Он приближает лицо ещё на дюйм, умоляя попробовать. Ударить его. Оттолкнуть.

— Но ты не станешь. — Он отступает с ухмылкой. — Это убрало бы меня из твоей жизни, а ты этого не хочешь.

Пульс учащается, запах его мыла будит что-то внизу живота. За долю секунды снова наступает пять лет назад, и я просыпаюсь от того, что свежевымытое тело забирается обратно в постель ко мне, желая второго раунда.

Он иногда курил, но здесь, наверное, не хочет так пахнуть.

Он возвращается к работе.

— Но своего первого ученика я не забуду.

Да, не забудешь. Ты понятия не имеешь, что сейчас произойдёт.

— София, — рявкаю я. — Пора домой.

Она ещё сильнее льнёт к рисунку.

— У меня велосипед, — мило отвечает она.

— Идёт дождь.

Но она будто не слышит. Вместо этого улыбается мне через плечо.

— Каллум, посмотри.

— София! — рычу я.

Но она тут же опускает голову и хнычет, закрывая уши руками. Спина поднимается и опускается от глубоких вдохов, и я медленно и сильно моргаю. Чёрт.

Проклятье! Мне не вытащить её отсюда без полноценной истерики.

Перевожу хмурый взгляд на Далласа, расправляя плечи, а у него ухмылка уже исчезла, и холодный взгляд сверлит меня.

— Сукин ты сын, — цежу я сквозь зубы.

Пересекаю комнату и медленно поднимаю обе руки, мягко беря одну из её ладоней в свою.

Из неё вырываются тихие стоны в ровном ритме, я держу её за руку, глядя на все её цвета. Почему, чёрт возьми, она не может помогать какому-нибудь другому учителю? Я вообще не думаю, что ей разрешено разрисовывать окна. Наверняка они нарушают какое-то правило безопасности.

Через несколько секунд она успокаивается и тоже смотрит на рисунок.

— Какая часть тебе нравится больше всего? — спрашивает она.

Я пытаюсь сосредоточиться на прозрачных красках, на том, как дождь и тучи выглядят сквозь эту линзу из фиолетового и красного, но чувствую только, что он где-то позади, и то, что это не его дело.

— Пойдём, — говорю я ей.

Но она всё ещё смотрит на меня в ожидании.

Я смягчаю взгляд, замечая пятна краски на её футболке.

— Анна-Кэтрин, — шепчу я, называя её тем именем, которое она предпочитает.

Пожалуйста, пойдём, — умоляю я взглядом.

Она коротко улыбается, закрывает краски и суёт кисть в стакан с водой. Спрыгнув с подоконника, подходит к парте и берёт рюкзак.

Я поворачиваюсь к Далласу:

— Она моя.

— Ей так повезло, — насмешливо тянет он.

Потом переводит внимание на неё:

— До встречи, АК-47.

Она хихикает и кружится на месте, теребя лямку рюкзака, который теперь висит у неё на плечах.

Мне не нужно долго разбираться, что означает это прозвище. АК — Анна-Кэтрин.

Взяв её за руку, я вывожу нас из класса.

— Хорошего вечера, — говорю я ему на ходу. — Думаю, вечеринка на этот раз будет в Сент-Кармене.