Страница 118 из 148
Я бью снова и снова, ставя одну ногу на подлокотник мягкого стула под своим весом и рубя балку.
Всё кончено. Я больше не позволю этому оставаться. Я могу уйти отсюда, но только после того, как уничтожу любое доказательство того, что я когда-либо был здесь. Я не хочу своих фотографий на стенах, и я не хочу никаких воспоминаний о том дне!
Похороните это. Или, блядь, сожгите. Я хочу знать, что этого больше нет.
Пот начинает стекать по спине, руки горят, когда я вынимаю лезвие из дерева и снова рублю, снова и снова.
— Даллас! — Дверь распахивается позади меня. — Что ты делаешь?
Я поднимаю топор, игнорируя Лив, и снова рублю, слыша глухой стук лезвия о дерево.
— Арми! — зовёт она.
Я рублю, пробивая почти половину толстой балки.
Через секунду я слышу тяжёлые шаги брата, входящего в комнату. Я дёргаю головой, держа топор на вытянутой руке, его такие же зелёные глаза сверкают.
— Даллас, прекрати, — говорит он мне.
Он осматривает сломанную балку, его взгляд возвращается ко мне. Лив стоит позади него, и я слышу, как наверх бегут новые шаги.
Я продолжаю, рыча и рубя снова и снова. Я должен уничтожить это. Я хочу быть свободным. Я хочу забыть, что она когда-либо была здесь.
— Что ты делаешь? — спрашивает Арми, часто дыша. — Даллас, прекрати.
Более тяжёлые шаги достигают комнаты, я выдёргиваю топор из дерева, поворачиваясь и сверля взглядом Мейкона, когда он заходит и поднимает голову, глядя на меня.
— Я не знаю, как ты можешь здесь спать, — говорю я, голос дрожит от слёз, от злости. — Я не знаю, почему это всё ещё здесь!
Я рублю, опуская топор с силой, дерево наконец раскалывается надвое. Нижняя часть трескается, я замахиваюсь.
— Прекрати! — кричит Мейкон.
Я опускаю топор, но меня хватают сзади, и я обнаруживаю, что лечу со стула, мой топор всё ещё застрял в балке.
— Ты уже достаточно навредил! — кричит он.
Я падаю на пол, встаю и отталкиваю его. — Я всё равно ухожу!
Я не знаю, потекли ли слёзы тогда или они уже были на моём лице, когда я держал топор, но моё лицо мокрое. Мейкон, Арми и остальные, стоящие за дверью и наблюдающие, смотрят на меня.
Брови Мейкона сходятся. — Из-за него? — кричит он.
К чёрту это. К чёрту всё. Я не должен быть здесь. Он прав. Я всё ухудшил, и я, блядь, несчастен. Проскочив мимо них, я отталкиваю Айрона и Трейса, захожу в свою комнату и заканчиваю засовывать вещи в рюкзак.
Надеваю футболку, хватаю телефон и зарядку и бегу мимо всех, вниз по лестнице.
— Ты никуда не пойдёшь! — рявкает Мейкон.
Я слышу, как они бегут за мной.
— Загоните детей в комнаты! — говорит он кому-то позади меня.
Я хватаю обувь с пола и тянусь к двери, и он сжимает мой затылок, вталкивая меня в гостиную. Сантос и мой друг Тайсон замирают, Арасели останавливается на кухне.
— Все вон! — рычит он.
Все трое разбегаются, и я роняю обувь. Я бью кулаком по зеркалу, осколок разлетается по полу.
Я не ребёнок! Он не может остановить меня.
Входная дверь закрывается, он бросается ко мне, беря меня за шею обеими руками и прижимая к окну.
— Думаешь, ты единственный, кто когда-либо ошибался? — вопит он. — Думаешь, ты самый важный здесь?
Я борюсь с ним, затем прижимаюсь руками к оконной раме, пытаясь оттолкнуться.
Но он заставляет меня посмотреть на улицу, на людей, бегущих убирать машины с дороги и нести доски в ресторан Мариетты. — Они важнее тебя, меня и всех в этом доме! — гремит он. — Потому что они не могут защитить себя!
Он отпускает меня, толкая в центр гостиной.
— У тебя две задачи в этой жизни, Даллас! — Он снова подходит ко мне, остальные мои родственники остаются в прихожей. — Люби кого-то и служи другим, и если ты уйдёшь делать что-то другое, ты просто вернёшься сюда, потому что ничего другого не имеет значения!
Я вздрагиваю.
— Никогда! — кричит он. — Ты либо убежище, либо ты ничто!
Я ломаюсь, мои руки хватаются за волосы, я опускаю голову, чтобы скрыть слёзы.
Убежище? Он шутит? Никто не приходит ко мне за утешением.
Я всегда знал, что никто не должен.
— Я позволил ей умереть, — говорю я ему.
Тишина, никто ничего не говорит.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Мейкон.
Опустив руки, я смотрю в пол, моё дыхание успокаивается, лицо расслабляется. Если это заставит их отпустить меня, то ладно.
— Я был с ней один в тот день. — Я вижу, как мои братья и сёстры входят в комнату. — Я слышал плач, слышал, как стул скребётся по полу. Слышал, как он упал.
Карие глаза Мейкона темнеют, и я не знаю, злится он или просто зол, что никогда не знал. Они все знали, что я был в доме с ней в тот день, но они предполагали, что я был так же неосведомлён, как и они.
Я проглатываю боль в горле. — Я так привык к тому, что это была угроза, что, возможно, мне уже было всё равно, или, возможно, я не думал, что это происходит на самом деле. — Я качаю головой, боясь посмотреть на Айрона. На Лив. — Но часть меня хотела этого. — Слёзы снова наворачиваются, и я не знаю почему. — Я подумал, что, возможно, что угодно лучше боли от потери отца и боли от нашего положения здесь, и, возможно, добавление ещё больше боли заставит что-то наконец сломаться.
Я не знаю, имеет ли это смысл. Это не была чёткая мысль, но я просто помню, как сидел на лестнице и не хотел, чтобы она страдала здесь больше. Не хотел больше находиться в этом доме в таком состоянии.
Никто ничего не говорит, и я знаю, что всё кончено. Они больше никогда не будут доверять мне. Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Мейконом. — Я проигнорировал свои подозрения, — говорю я ему. — Я оцепенел. Я не пошёл к ней.
Я жду, что он закричит или ударит меня. Я могу остаться достаточно долго, чтобы получить то, что заслуживаю, потому что, как и в тот день на лестнице, я хочу этого. Если они возненавидят меня, боли будет достаточно, чтобы дать мне силы бежать.
Но он не делает этого. Он просто опускает глаза и слегка качает головой. — Я всегда wondered, почему она выбрала тот день. — Он смотрит на Арми. — Она была одна со мной, с ним, одна... Но она выбрала тебя.
— Потому что, как и ты, — говорю я ему, — она знала, что на меня нельзя положиться.
— Или она знала, что ты переживёшь это.
Что это значит? Мне было тринадцать лет.
Мейкон смотрит на меня, почти забавно. — Ты не помнишь, как она тебя называла?
Нет, я...
Затем я вспоминаю. — Эверест, — шепчу я, воспоминания играют в голове. — Как будто я был трудным или невозможным или...
— Непоколебимым, — говорит он.
— Неподвижным, — добавляет Арми.
Мейкон вздыхает, его тело расслабляется. — Ты никогда не плакал, Даллас. — Он слегка улыбается. — Как бы никогда. — Он указывает на себя и других. — У меня было много эмоций. Арми всегда был эмпатичным. Трейс точно плакал.
— Пошёл ты, — ворчит мой младший брат, пока Айрон пытается скрыть улыбку.
Мейкон говорит мне: — Ты никогда не плакал.
Потому что я был сломан. Ненормальный. Не потому что я был непоколебим, силён или приземлён.
— Она могла бы подождать, пока останется одна, — объясняет Мейкон, — но она не хотела быть одна. Она подождала, пока будет с тобой.