Страница 111 из 148
— Он называет тебя сводной сестрой, — замечаю я. — Не сестрой.
Она пожимает плечами. — О, это нормально.
Она пытается не придавать этому значения, но ей будет намного лучше, если она начнёт задавать вопросы и брать на себя ответственность за себя.
— Ты для него не Анна-Кэтрин, — говорю я, поглаживая её волосы щёткой. — Ты София.
Я слышу, как она сглатывает, и её голова слегка опускается.
— Каллум станет им, — говорю я ей.
Он может всегда любить её и стараться изо всех сил, но стресс и тьма его мира перельются на неё. Возможно, это будет знакомый, который схватит её на вечеринке здесь. Возможно, «Комната Вульфа» в конце концов возьмёт верх над головой Каллума. Возможно, ему придётся отослать её, чтобы обезопасить.
Она не будет принцессой их собственного замка вечно.
— Я ему нравлюсь, — говорит она, защищая его. — Он заботится обо мне.
— Так и есть. Ты думала, что Гаррет тоже.
Она вдыхает, и прежде чем я успеваю смягчить слова, её голова начинает качаться взад-вперёд. Как тогда, когда она впадала в истерику с Каллумом.
Блядь.
— Нет, нет, нет... — Она начинает плакать, сгибаясь.
Я бросаю щётку. — Анна-Кэтрин, посмотри на меня.
Но она спрыгивает со стула, обегает меня и убегает обратно в прихожую, её шаги тяжело отдаются на лестнице.
— Чёрт! — рычу я.
Сукин сын.
— Анна-Кэтрин!
Я врываюсь в прихожую и начинаю подниматься по лестнице, слыша её плач. Зачем, блядь, я сказал ей это?
Я прав? Да. Она должна думать о себе, защищать себя и убираться, нахер, из этого города!
Но это не приносит пользы её самооценке — намекать, что Каллум не заботится о ней. Он единственный, кто её не подвёл, даже если он грёбаный придурок.
Мне стоит просто уйти.
Я хватаюсь за перила и поднимаюсь по лестнице, бегом к её комнате. Толкнув дверь, я вижу, как она держится за голову и плачет.
Насколько она близка к полному срыву?
Я беру её в руки, прижимая её голову к груди, пока она дрожит. — Танцующие медведи, — говорю я, пытаясь вспомнить слова. — Расписные... крылья.
Блядь, я не помню больше.
— Танцующие медведи, — снова начинаю я петь, надеясь, что она поможет. — Расписные крылья.
Давай, милая. Она дрожит, и я уже чувствую, как её слёзы пропитывают мою рубашку.
Но я слышу её голос. — То, что я почти помню...
Она продолжает, я подхватываю мелодию, присоединяясь к ней на припеве, и наше дыхание выравнивается в унисон.
К концу песни её голос становится сильным, и я немного расслабляюсь. Слава богу, у неё не случился полный припадок, как тогда с ним. Я бы серьёзно влип.
Мне не следовало говорить ей этого. Она может быть на грани возвращения к себе или быть как моя мать — лишь вопрос времени. Я недостаточно знаю её, чтобы так с ней разговаривать.
Крепко обнимая её, я кладу подбородок на её макушку, глядя через комнату на её викторианский домик для кукол. — Ты должна помнить, Анна-Кэтрин, — говорю я ей, — мы все внутри просто дети, пытающиеся притвориться, что быть взрослым хорошо.
— Почему?
Может быть, потому что этого ожидают, когда нам исполняется восемнадцать. Может быть, нам нужны деньги.
Но вместо этого я говорю: — Потому что мы думаем, что свобода даст нам то, что хорошо для нас.
Вот почему мы хотим вырасти. Вот почему мы притворяемся, что рады, что выросли.
— Со временем, — объясняю я, — мы понимаем, что делаем всё, что делаем, не потому что можем.
Секс. Выпивка. Траты денег. Зависание в телефонах.
— Мы делаем это, — говорю я ей, — потому что больше не можем остановиться.
Мы становимся зависимыми от побега.
— Я не понимаю, — шепчет она.
Иглы впиваются в моё горло, и я почти не могу выдавить слова, потому что это так больно.
— Я не хочу быть свободным, — выдавливаю я.
Я не хочу пить, когда захочу, или спать с кем захочу.
— Но я в этом очень хорош.
Я могу отстраняться так, как не могут мои братья. Я возненавидел это, но теперь я знаю, что ничто меня не убьёт, так что по крайней мере.
Уложив её в постель, я выключаю свет, её глаза уже закрываются, я подключаю её телефон на тумбочке. Я на самом деле надеюсь, что он не видел меня по камерам. Я перезвоню Дамарис. У меня нет настроения для ещё одного дерьма сегодня.
Но как только я выхожу из комнаты, я сталкиваюсь лицом к лицу с Каллумом. Он прислонился к перилам, глядя на меня. Я выпрямляюсь. Как долго он здесь?
Он приехал быстро. Должно быть, был в городе.
Мои глаза опускаются на цепочку, выглядывающую из его воротника, я закрываю её дверь и расправляю плечи. — Я не прикасался к ней.
— Совсем немного прикасался, — замечает он.
Улыбка в его глазах. Он видел меня с ней. Слышал меня?
Позади него, внизу по обе стороны от входной двери, стоят двое охранников. Парни в чёрных костюмах сидят, как внушительные колонны, и это первый раз за день, когда я хочу улыбнуться.
Он боится, что мы ответим, поэтому нанял телохранителей.
— Я не прикасался к ней так, — объясняю я.
И он знает это.
Пройдя мимо него, я направляюсь вниз по лестнице, слыша его позади. — Подожди, я должен тебе за пригляд.
— Пошёл ты.
Я двигаюсь к входной двери.
— Тогда я должен мисс Эрнандес, — говорит он.
Его головорезы встают перед дверью, преграждая мне путь, и теперь я понимаю. Ему есть что сказать.
— Иди сюда, — говорит Каллум позади меня.
Я жду мгновение, пытаясь убедить себя, что могу справиться с этими парнями, но не могу. Я в форме, но я не грёбаный тяжелоатлет.
Повернув голову через плечо, я вижу, как он направляется за лестницу в коридор.
Я следую за ним, проскальзывая в дверь слева.
Оказавшись внутри, я оглядываю кабинет. Тёмно-синие стены, серые шторы, деревянный стол. Его отца.
Он подходит к столу, открывает ящик и начинает отсчитывать наличные. Он останавливается, затем продолжает, добавляя несколько лишних купюр. — Маленькие чаевые сверху. — Он протягивает их мне. — Теперь ей понадобятся деньги.
Я не хочу доставлять ему удовольствие видеть, как я беру их, но я знаю, что не уйду, пока не возьму.
Вырвав их из его руки, я разворачиваюсь и направляюсь к выходу.
— Даллас.
Я останавливаюсь и поворачиваюсь, встречаясь с ним взглядом.
Он достаёт что-то из кармана и бросает мне. Старый предмет летит по воздуху, я ловлю его, сразу узнавая лицо испанской монеты.
Это наша. Одна из многих монет — среди прочего — которые он украл из гробницы.
— Каждая из них, — говорит он, — может стоить до девятнадцати тысяч долларов. Ты знал?
Я приподнимаю бровь, гадая, посчитал ли он, сколько тысяч таких было в ящиках. Должно быть, у него была команда из двадцати человек, чтобы так быстро очистить гробницу.
Он ухмыляется. — Конечно, ты знал.
Мейкону следовало использовать эти деньги, чтобы раз и навсегда обезопасить землю. Но он думал, что слишком рискованно, чтобы кто-то знал, что у нас есть. Поэтому мы использовали их скупо. Строительство домов, школы, сельское хозяйство, бизнес, рабочие места...
— Жители Бэй не все знают об этом, да? — размышляет Каллум, обходя стол и опираясь на его передний край. — Я имею в виду, я понимаю. Я бы сделал то же самое. Если бы они знали, было бы невозможно контролировать. Мейкон это знает.