Страница 23 из 42
Мы втроём прошли по вольерам. Мангусту, ещё слабому после операции на сердце, я сам наложил влажный марлевый фильтр на морду, осторожно, придерживая, чтобы не потревожить швы под повязкой.
Леопардёнку с его срастающимися рёбрами, дремлющей Искорке, свернувшемуся в углу Пуховику — каждому по очереди, проверяя, что дышит свободно. Пухлежую Саня обвязал морду мокрой марлей, и пёс отнёсся к этому философски, решив, видимо, что так нынче положено на серьёзном боевом дежурстве, и даже приосанился. Влажная ткань осела на звериных мордах, и пациенты, не просыпаясь, продолжили дышать сквозь фильтр.
Оставался самый важный.
Купол Вэллора за ширмой я загерметизировал сам, проверив каждый стык. Прижал крышку плотнее, проложил щели влажной тканью и убедился, что ни одна струйка едкого дыма не просочится внутрь, к спящему дракончику.
Датчик показывал стабильность, жар держался ровно. Я задержался над куполом, глядя сквозь кварц на свернувшийся комочек в половинке скорлупы, и привычно потянулся к нему эмпатией, и привычно упёрся в глухую немоту. Спи, малыш. Тут дым тебя не достанет, я об этом позаботился.
О том, что забота моя выйдет однобокой, я в ту минуту ещё не догадывался.
Я расставил людей. Саню с шваброй — у окна, перекрыть путь, если невидимка ломанётся туда. Ксюшу определил поближе к стационару, под защиту свежего воздуха. Сам встал у входной двери, второго возможного выхода.
Дверь в стационар, где работала форточка и стоял чистый воздух, я оставил открытой нараспашку. Это был расчёт: едкий дым пойдёт заполнять глухую приёмную, а единственным островком, куда ему лезть неохота, останется открытый проём в стационар. Туда, на свежий воздух, инстинктивно и кинется тот, кто начнёт задыхаться. Прямо к нам в руки.
Я натянул респиратор. Голос из-под маски зазвучал глухо.
— Все готовы? Маркс, на позицию, — сказал я и Сова перепорхнула под потолок приёмной и закружила там. — Давай, товарищ. Задай им жару.
Феликс издал торжествующий боевой клёкот, от которого заложило уши, набрал полную грудь, раздулся вдвое и обрушил вниз, на приёмную, струю густой белой эфирной слюны.
Дым пошёл сразу и густо.
Белая плотная пелена хлынула с потолка вниз, расползаясь во все стороны, и в считанные секунды заполнила приёмную от потолка до пола. Никакой это был не дымок и не лёгкая завеса.
Сплошная молочная стена, в которой пропадало всё: стулья, стойка, окно, мои собственные вытянутые руки. Видимость упала до нуля. Едкая взвесь оседала на всём, забивалась под шкафы и за кулер, протравливалась в каждую щель помещения. Даже сквозь респиратор я чувствовал, как глаза начинает пощипывать.
Феликс кружил где-то под потолком, в самой гуще, ухал, подбадривал себя боевыми лозунгами, которым дым был нипочём, и подливал, подливал, нагоняя плотность.
Я стоял у входной двери, в респираторе, и вглядывался в белое ничто, держа разводной ключ наготове. Расчёт был простой и жёсткий. Дышать в этом тумане без защиты невозможно, лёгкие сведёт на третьем вдохе.
Кого бы ни прятала приёмная, под стену ли, под воздух, от удушья никакая маскировка не спасала. Газ не обманешь оптикой. И единственным местом, где ещё можно было глотнуть чистого воздуха, оставался открытый проём в стационар, к форточке. Туда, рано или поздно, кинется любой, кто начнёт задыхаться. Эту дверь я нарочно оставил нараспашку, как ловушку с приманкой из чистого воздуха.
Тянулись секунды. Приёмную заволокло наглухо. Я слышал только уханье Феликса под потолком, шипение оседающей слюны да гулкое ватное дыхание под собственной маской. Стоять в этой слепой белизне было жутковато даже мне, человеку, который сам же её и устроил.
Я не видел ни Сани у окна, ни Ксюши у стационара, никого, сплошное молоко, и оставалось только слушать и ждать, когда невидимка не выдержит.
А он держался. Дольше, чем я рассчитывал, дольше, чем продержался бы обычный человек. Это лишний раз подтверждало мою догадку: передо мной кто-то тренированный, умеющий терпеть и держать дыхание, а вовсе не случайный воришка.
Я мысленно отсчитывал секунды и прикидывал: тридцать секунд в таком концентрированном дыму — предел для нетренированного, минута — для подготовленного, полторы — для редкого упрямца с железными лёгкими. Всё-таки Феликс сработал еа максимум, а не игрался, как в первый раз, когда в первый раз показывал свою способность. Мой гость шёл к полутора.
Секунды растягивались, делались вязкими. Я стоял в слепой белизне, держа ключ, и ловил каждый звук, какой мог пробиться сквозь ватный гул собственного дыхания под маской. Где-то слева, у окна, шевельнулся Саня, и доска под ним скрипнула, и я едва не дёрнулся на этот скрип.
Справа, от стационара, не доносилось ничего: Ксюша застыла на своём посту. Феликс под потолком приумолк, переводя дух между порциями дыма, и в этой паузе тишина сделалась совсем уж глухой, давящей. В голову лезла дурацкая мысль, что мы тут вчетвером, считая сову, воюем с пустым белым облаком, и если за кулером и вправду никого нет, то поутру вся эта газовая баталия будет выглядеть редким идиотизмом.
Минута. Тишина, белизна, ни движения.
Я начал было думать, что просчитался, что невидимка как-то ускользнул ещё до атаки или нашёл щель, о которой я не знал. Пальцы на рукояти ключа свело от напряжения.
И вдруг я услышал.
Из дальнего угла, из-за кулера, оттуда, где никого не было и быть не могло, донёсся звук. Сдавленный, булькающий, мучительный кашель того, кто держался до последнего на задержке дыхания, а потом не выдержал и хлебнул едкой дряни полной грудью.
Есть.
— Внимание! — рявкнул я сквозь респиратор, и голос вышел глухим, чужим. — Из-за кулера! Саня, Ксюша, держим стационар!
В белой пелене за кулером что-то заметалось. Послышались шаги, неровные, спотыкающиеся, грохнул отброшенный стул, за ним второй. Кто-то вслепую, задыхаясь и кашляя, ломился через приёмную, и направление этого движения я угадал мгновенно, потому что сам же его и подстроил. Источник кашля рвался к спасению, к единственному островку чистого воздуха, к распахнутой двери в стационар.
Невидимка, кашляя и держась за горло, слепо ломился сейчас прямо туда. Прямо к Вэллору. И если он, отдышавшись, разглядит за ширмой купол, если поймёт, что в нём, то всё: и засада, и дымовая завеса, и полночи трудов обернутся катастрофой пострашнее любого ограбления.
Этого я допустить не мог.