Страница 6 из 68
Эти триста евро Славик просить у мамы не стал. Взял НЗ в сумочке, где хранились паспорта, чеки, квитанции. Наткнулся на свое свидетельство о рождении: Щегловский Вячеслав Иванович, 1999 г. р., в графе отец – прочерк. Мама дала ему отчество по деду, на вопросы про отца только морщилась смущенно, и Славик, как чуть подрос, спрашивать перестал: ему не хотелось видеть, как она врет, а правда, похоже, никого бы не обрадовала.
Когда он вошел, Котан лежал на кровати: глаза закрыты, в руке тлеет темная сигарета. В комнате полумрак, несет сладковатым дымом. Славик не раз унюхивал такой в туалете академии, знал: это пахнет трава. Девчонки смеялись: Щегол, ты один тут каннабисный девственник, а он отнекивался, делал вид, что давно все перепробовал и успел разочароваться.
Остановился на пороге, позвал вопросительно:
— Олег?
Котан открыл глаза, сел, помахал рукой перед лицом, пригляделся:
— А, цыпа, птичка певчая.. Чего, деньги принес? Это хорошо..
Славик подошел к кровати, протянул Котану купюры. Тот зачарованно потрепал их в руке, зачем-то понюхал, свернул в трубочку и засунул под подушку.
— Ну, как твой спичаг?
— Понимаешь, – зачастил Славик, – со стульев отлично, а вот с пола..
Котан вдруг вскочил, сунул ноги в резиновые шлепанцы:
— Не, не тут! Пошли! Затянись только сначала. Давай-давай, это часть урока номер три!
Славик послушно взял в губы мокрую, резко пахнущую сигарету, втянул запретный дым.
*
Ему показалось, что они поднимались очень долго. В голове было ясно и празднично, и, когда он ступил на крышу, сразу понял: ну конечно, только тут! Небо – вот оно, близко, сейчас он встанет на руки и побежит по розовым вечерним облакам..
Они прошагали по вздутому рубероиду туда, где перила, сваренные из ржавого уголка, размыкались, будто раскрывали ладони, выпуская на волю всех желающих. Бортик высотой по щиколотку – вот и вся преграда между решившим полетать человеком и гостеприимным майским небом. Внизу кто-то кашлял и ругался, но даже ругань здесь звучала будто райская музыка – возвышенно и непонятно. Котан шагнул к краю, Славик подошел, встал рядом. Вниз старался не смотреть. Глядел на латаную стену пятиэтажки напротив, вдыхал теплый ветер, чувствовал, как копятся в глазах счастливые слезы. Боялся, что Котан заметит, – так и стоял, не вытирая щек.
— Урок третий. Мозг надо выключать, – тихо проговорил Котан, – он только мешает телу делать то, чему учили. А для того есть дорогая нам всем мариванна. Ну что, давай?
Он сбросил шлепанцы, коснулся ладонями узкого бортика – и взлетел над серой, нагретой за день крышей. Развел ноги, перенес вес на правую руку, поднял левую.. Котан плыл над вечерним городом диковинным растопыренным знаком, рисовался темным силуэтом на оранжевом небе.
— Теперь ты.
Славик кивнул. Это ничего, что дома спичаг не вытягивался, а пять этажей – адская, тошнотворная высота.. Нужно просто отключить мозг. Он уперся руками в бортик, подал плечи вперед, закрыл глаза – и стал тянуться, расти к близкому небу, целясь в него оторвавшимися от опоры пятками. Был как сломанное дерево, которое становится целым, прямым и сильным, если прокрутить запись обратно. Как дерево со слабыми, ломкими, потерявшими почву корнями.. Как дерево, которое летит с обрыва в далекую, призывную пустоту.
*
Крыша больно ударила в бок, в голову, расплющила, сверху бухнулось что-то пружинное, теплое. Славик увидел совсем близко смуглое лицо: синие глаза горят безумным веселым огнем, брови хмурятся.
Котан откатился, сел рядом:
— Ты дебил, что ли? Еле тебя поймал! – и вдруг затрясся от смеха.
Славик кивнул, потянулся и тронул, наконец, худую горячую щеку.
— Я тебя люблю.
Лицо Котана пошло рябью, сморщилось:
— Вот Гейропа конченая! – он поднялся, злобно зыркнул сверху вниз. – Я думал, реально учиться хочешь.. Ненавижу пидарасов. Максимов ваш туда же: про душу, про смысл, а сам за жопу трогает. Короче, сгинь, Сла-авик, и чтоб я тебя больше не видел. Ты понял, с-сука?
Котан небольно пнул его в бедро босой ногой, обулся и пошел с крыши прочь, дергая худыми плечами. А Славик долго еще лежал и смотрел, как на розовое небо наползает вечерняя хищная тень, воруя у предметов формы, приглушая звуки, поедая цвета.
*
Котаненко отработал выпускной, подписал контракт с немцами и пропал. Говорили, у себя в Днестровске накурился как-то и на спор с пацанами полез на ГРЭСовский мост «одну руку стоять». То ли перила не выдержали, то ли кто задел, только Котан слетел, да не в воду, а на твердое. Пришел неудачно, ладонью внутрь. А с калеченым запястьем какой эквилибр..
Слава перевелся с хореографии на цирковые жанры, выпустился с номером Максимова. Уже шесть лет живет в Париже, работает в «Лидо». Варьете оплачивает квартирку в тринадцатом округе, на проспекте Иври, где полно китайских ресторанов. Недавно приезжала мама, ужасно гордилась, на шоу даже плакала.
Максимовский номер идет на ура, и на афишах «Лидо» в этом году – его, Славы, летящий силуэт: стоит на одной руке на краю парижской крыши, утыканной смешными короткими трубами. Где-то внизу маячит надоевшая ажурная башня. И розовые облака щекочут голые, обращенные к небу пятки.