Страница 59 из 68
Мразь
Ненавижу просыпаться. Ненавижу утро. Ненавижу свет.
Опять эти вещи. Полный гребаный дом вещей. Стол, тумбочка, телевизор, четыре стула и набитый советской посудой сервант. И ковер на стене. И чахлый цветок эухарис. И снова вставать, идти, что-то делать.
Сон с бодуна – пустой, неглубокий и липкий. Такой сон, что лучше бы не спала. Со вздохом откидываю одеяло, но чтобы встать, не хватает сил. Лежу в трусах и свитере на узкой короткой кровати – месяц назад на ней умерла моя бабушка.
Опускаю ноги на пол – загремели, покатились бутылки. Пустые пивные – я знаю их голос.
Иду в кухню проверить – в холодильнике пусто. Белая дверца с натугой отжалась и тут же с жадностью присосалась опять. Нет вообще ничего, голяк, я же здесь не живу, только бухать приезжаю, из живых только перекись и вот еще финалгон.
Зато в коридоре мешочек с подарками, мяу, мур-мур, мр-р-р! «Мальборо рэд», чекушка, два пива и еще немного денег осталось – сюда же в пакет и сунула.
Вот теперь можно выдохнуть, можно даже форточку открыть и остаться – вернуться, прилечь с сигаретой и бухлишком, идиллия.
Час-полтора спустя натягиваю куртку – праздник закончился, еду домой, пора. Темный подъезд, две ступеньки, скрип двери, море нереально желтого света. Горько, остро, мокро дала в лицо осень.
*
— Ба! – восклицает бабушка. Улыбается и трижды меня целует.
Я – Юляша, единственная бабушкина внучка, мне девять. Недавно бабушка переехала в свою, отдельную от нас квартиру. Я скучаю, и бабушка скучает тоже. Она моя родная и ласковая, всегда рядом, всегда за меня. Мы когда вместе – у нас тут свой мир: круглый и уютный, теплый и понятный, как яичко.
Я с мороза – сразу за стол. На столе суп с фрикадельками, ломтики хлеба и сыра, подтаявшее масло в масленке и толсто нарезанная колбаса.
Я не люблю колбасу с жиром, и на талое масло смотреть неприятно. Но делать нечего, и я макаю горбушку в суп, сдвигаю на краешек тарелки лавровый лист и горошины перца, вареную морковку и лук. Бабушка рядом, разминает сигарету большим и указательным пальцами, закуривает и говорит мне новости. Женя Хренова забегала на неделе, принесла беляши и компот. Живет она с нашим соседом – геологом дядей Мишей Казанцевым, это бабушка их познакомила, знаю ли я? Письмо пришло – от тети Нади из Щучинска, она собирается в гости, дай бог, ко дню рождения приедет. А на Зою из Усть-Каменогорска бабушка злится. Собирались вместе на кладбище, а она не пришла и не позвонила, забыла, уехала. И мне неприятно за бабушку – как будто что-то свербит посредине груди.
Чайник свистит, из него валит пар. Бабушка заваривает чай. В круглой хрустальной вазе сушки, конфеты «Барбарис», печенье. А бабушка любит зефир в шоколаде. Я принесла, купила на деньги, которые папа мне дал.
«Очень плохо одной. Все время одна, одна. Не дай бог тебе такую старость».
Не знаю, что сказать. Саднит, корябает, ноет где-то между грудью и животом. Смотрю, как бабушка курит, знакомым движением рта и щек выдыхает синий дым. Зеленая круглая пепельница жужжит и хватает пепел, сжимает сигарету короткий янтарный мундштук. Смотрю на бабушкины пальцы, на ногти, на стекло на столе. Под стеклом на скатерти разложены бумажки с важными телефонами. Бабушкин почерк – крупный, самый знакомый на свете. Все это – как продолжение меня: и буква «Ш» с нижней черточкой, и кремовый, еще дедушкой сделанный, немного сказочный, немного кукольный, с выдвижными ящичками, молочно-кофейного цвета буфет; и бабушкины часы на правой руке, и руки в морщинках, полосочках, родинках, бледно-коричневых пятнышках и волосках.
— Ну что, сгоняем в картишки?
Киваю с радостью. Мы с бабушкой любим играть. В шашки, спички, домино, но особенно – в карты. С картами она веселеет особенно.
Но сначала я иду в туалет. Прохожу мимо высокого, от пола до потолка, зеркала в темно-коричневой раме. Отражаются мой курносый нос, разные глаза, большой рот – все мое, некрасивое. Рядом столик, на нем салфетка с гвоздиками – это дедушка их вышивал. На салфетке кувшин с длинным горлом, а из горла растут цветы – ненастоящие, но совсем как живые – сиреневые и желтые, в жизни я таких не встречала.
«Я не люблю искусственные цветы», – это мама каждый раз говорит, и фраза впилась, въелась, стала моей, теперь как будто бы я так думаю. Хотя цветы красивые, и мне они очень нравятся, но все-таки они не живые. Справа от зеркала на стене портрет: на нем моя черно-белая бабушка – молодая, с прической и в платье, с букетом сирени возле дома в саду. Я смотрю каждый раз и каждый раз удивляюсь, я как будто не верю, что это взаправду она.
Играем в карты до ночи.
В двенадцать ложимся. Ставим и стелем для меня раскладушку. Сразу не ложимся – читаем молитву. Я повторяю за бабушкой: «Отче наш, иже еси на небеси», не сводя глаз с маленькой печальной иконы. Я знаю, что это Ксения. Ее тоже нарисовал дедушка, я этим очень горжусь. Слова молитвы странные, но я не запинаюсь почти. В конце крещусь: бабушка наблюдает, чтоб правильно, этого я никак не могу запомнить – как нужно правильно складывать пальцы. Креститься мне отчего-то неловко, поэтому я побыстрее стараюсь. Ксения висит на стенке над телевизором, рядом с ней фотографии: я и мой брат, мы у елки, а на другой наш маленький папа – строгий, с корзинкой, на тропинке в лесу. Я знаю, что это в Риге, мы ездили туда давно к тете Оле. Серое море рвалось нам навстречу, ветер унес мою кепку, а один мужчина купался.
*
Утром комната яркая, день за окном белый, солнечный. Проснувшись, бегу на кухню – радуюсь, что проснулась у бабушки. Бабушка слушает радио, курит и жарит оладушки.
«Долго спишь, скоро ехать тебе, и не поговорим, и не поиграем, кушай и собирайся, не то мама опять ругаться будет. Она звонила уже, говорит, у тебя уроки не сделаны. Что же ты».
Жую оладушек. Горячий, с яблоком, хотя у мамы вкуснее.
Идем к остановке, бабушка держит меня за руку. Мороз, но мы обе без варежек. В автобусе я сразу прыгаю на свободное место, прилипаю носом к окну, улыбаюсь и машу. И бабушка тоже машет, стоит там одна, не идет. Становится грустно, и хочется плакать. Кусаю нижнюю губу. Хорошо, автобус едет быстро и вскоре фигурку бабушки скрывают пушистые от снега березы.
«Ну, и что вы там делали?» – мы с мамой на кухне вдвоем.
Мама всегда начинает разговор с «ну». Я сразу сжимаюсь, хочу стать меньше, спрятаться под холодильник, а лучше исчезнуть совсем. Незаметно вернуться к бабушке.