Возвращение Гетер

Глава 17. Версия полковника Терняева

Степан Родионов вышел из такси на Сочинскую набережную ранним мартовским утром. Солнце уже поднялось над морем, но прохлада ночи ещё держалась в тени пальм и платанов. Капитан расплатился с таксистом, поставил чемодан на асфальт и позволил себе глубоко вдохнуть — воздух был насыщен запахом моря и первых цветущих магнолий. Почти забытый запах — двадцать лет прошло с тех пор, как его, молодого, отправили сюда для «повышения квалификации». Теперь Степан вернулся офицером КГБ с другой целью, и лёгкое беспокойство, не отпускавшее его с момента получения задания, усилилось — город изменился и остался прежним одновременно.

Приморский бульвар медленно оживал. Дворники в синих халатах заканчивали утреннюю уборку, поливая из шлангов брусчатку, блестевшую на солнце. Редкие отдыхающие — пожилые люди с полотенцами и термосами — степенно шагали к морю, хотя пляжный сезон ещё не наступил, многие всё равно предпочитали проводить время у воды. У газетного киоска выстроилась небольшая очередь за свежим номером «Правды» или «Известий».

Родионов подхватил чемодан и зашагал вдоль берега, сверяясь с адресом в записной книжке. Шрам на левой щеке, оставшийся после неудачной операции в Ташкенте, стягивал кожу на холодном воздухе. Форменные брюки и тёмно-синий пиджак выделяли его среди прохожих в светлой курортной одежде. Капитан ловил на себе настороженные взгляды — местные всегда безошибочно вычисляли людей из Комитета, даже в штатском, и это неизменно забавляло.

Следователь вспоминал личное досье Терняева — пожелтевшие страницы, фотокарточку двадцатилетней давности. Трофим Игнатьевич Терняев, 1906 года рождения, полковник госбезопасности, пенсионер, последняя должность — начальник Сочинского управления КГБ. В 1956 году отправлен в отставку по состоянию здоровья. Это была официальная формулировка — за ней стояла история, о которой в Комитете предпочитали не вспоминать.

Нужный дом обнаружился в конце бульвара, где парадная часть Сочи переходила в старые кварталы. Четырёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и лепниной над окнами, некогда величественное, теперь выглядело обветшалым. Краска на фасаде облупилась, обнажая серый цемент, на ступенях крыльца зияли трещины, а массивная дверь держалась на одной петле. Капитан поднялся по выщербленным ступеням и вошёл в тёмный подъезд, пропахший кошками и вчерашним борщом.

Поднимаясь на третий этаж, Степан ощутил непривычную неуверенность. Предстоящий разговор с человеком, который расследовал дело «Гетер» и, возможно, видел то же, с чем приходилось сталкиваться сейчас, вызывал смешанные чувства. К профессиональному интересу примешивался суеверный страх, который не удавалось до конца подавить.

На третьем этаже было четыре двери. Нужная квартира — в конце коридора: обшарпанная деревянная дверь с отслоившейся краской и ржавым номером «14». Родионов позвонил, но звонок не работал. Постучал — три коротких удара костяшками пальцев, негромко, но настойчиво.

За дверью послышалось шарканье, потом — тишина. Следователь постучал снова, сильнее. Раздалось неразборчивое бормотание, звяканье замка, и створка приоткрылась на ширину цепочки.

Сквозь узкую щель Родионов увидел физиономию, которую с трудом мог соотнести с карточкой из досье. Старик со всклокоченными седыми волосами, запавшими щеками и мутными, воспалёнными глазами. Только шрам над правой бровью — след допроса польского шпиона в 49-м — да тяжёлый прищур из-под нависших бровей позволяли опознать в этой человеческой развалине бывшего руководителя сочинского КГБ, некогда наводившего страх на всё управление.

— Кто? — хрипло спросил Терняев, оглядывая незваного гостя. Надтреснутый голос человека, отвыкшего от разговоров.

— Капитан государственной безопасности Родионов, — Степан достал удостоверение и поднёс к щели. — Степан Дмитриевич Родионов. Мне нужно поговорить с вами, товарищ Терняев.

На несколько секунд за створкой воцарилось молчание. Потом старик издал странный звук — не то смешок, не то всхлип — и обронил совсем другим тоном, со страхом и обречённостью:

— Они вас прислали? Через двадцать лет?

Отставник снял цепочку и распахнул дверь, отступая в глубину тёмной прихожей. Родионов шагнул внутрь. Тяжёлый, застоявшийся дух шибанул в нос — немытое тело, перегар, табачный дым. В квартире давно не убирались — на полу валялись газеты, на тумбочке громоздились грязные тарелки, в углу теснились пустые бутылки из-под водки и портвейна.

— Проходите, товарищ капитан, — хозяин квартиры махнул в сторону комнаты. Ладонь заметно подрагивала. — Извините за беспорядок, не ждал гостей.

Следователь прошёл в комнату — просторную, с высоким потолком и большим окном, выходящим на море. Когда-то здесь было красиво. Сейчас — запустение. Массивный письменный стол завален бумагами, книгами и коробками вперемешку с гранёными стаканами и тарелками с засохшими остатками еды. Диван с продавленным сиденьем застелен выцветшим армейским одеялом. На стене — портрет Ленина под слоем пыли, а рядом — пожелтевшая карточка женщины с мальчиком лет десяти.

— Садитесь, — Терняев кивнул на единственный свободный от хлама стул. — Чаю не предлагаю, газ отключили за неуплату. Есть водка, если хотите.

— Спасибо, я при исполнении, — Родионов сел, поставив чемодан рядом.

Старый полковник тяжело опустился на диван. Несмотря на запущенный вид, во взоре мелькнула цепкая внимательность — профессиональная, не стёртая ни годами, ни водкой. Изучал гостя оценивающе, с хищной зоркостью.

— Так зачем КГБ понадобился старый пень вроде меня? — буркнул наконец. — Мне казалось, обо мне давно забыли. Да и я предпочитал забыть.. обо всём.

Капитан не спешил с ответом. Достал сигареты, предложил собеседнику. Тот взял одну подрагивающими пальцами. Зажигалка в руках подпрыгивала так сильно, что Родионов сам поднёс огонь. Отставник глубоко затянулся и прикрыл веки.

— Трофим Игнатьевич, — начал капитан осторожно, — я приехал по делу двадцатилетней давности. Дело «Гетер».

Терняев вздрогнул так, что пепел с сигареты упал на колени. Он не заметил.

— «Гетер».. — повторил хрипло. — Господи, я надеялся никогда больше не услышать это слово.

— Мне нужна ваша помощь, — продолжил Родионов. — В Москве умирают врачи Четвёртого управления Минздрава. Те, что обслуживают партийную верхушку.

Старый чекист окаменел. Зрачки сузились до точек.