Возвращение Гетер

«Синица» — кодовое имя его агента, Шаниной, внедрённой в сеть притонов Мясниковой. Капитан выпрямился, мгновенно подобрался.

— Докладывайте, — сухо скомандовал он.

— Докладываю о непредвиденной ситуации, — Марина говорила ровно, но тот, кто знал её, мог бы различить скрытое напряжение. — Дочь Анны Ставицкой здесь. В борделе.

На несколько секунд в трубке повисла тишина. Родионов закрыл глаза. Лицо оставалось бесстрастным, но костяшки пальцев, сжимающих эбонитовую трубку, побелели. За эти мгновения в его голове промелькнула тысяча мыслей — о деле, над которым работал, о четырёх мёртвых женщинах и о Елене, чей образ преследовал его, чьи тёмные глаза он вспоминал по вечерам, гнал эти воспоминания с профессиональным упорством, но безуспешно.

— Что значит «здесь»? — наконец уточнил он, чётко выговаривая каждое слово. — Объясните точнее.

— Добровольская находится в квартире Мясниковой, — Марина отвечала отрывисто, явно опасаясь, что кто-то может подслушать. — Завербована полчаса назад. Стандартная схема — подброшенные ценности, шантаж, угроза тюремного заключения. Альтернатива — работа на Мясникову.

— И она согласилась?

— У неё не было выбора. К тому же.. сложные обстоятельства. Муж изменил, дома — дед, который скоро умрёт, и брат, отвернувшийся от неё после свадьбы.

— Как она вообще там оказалась?

— Привела Алина, дочь Кристины. Нашла на Москворецком мосту.

Капитан тихо выругался сквозь зубы. Значит, Кристина замешана. Бывшая однокурсница Анны, подруга, которая после смерти Ставицкой приходила с соболезнованиями к семье. Всё сходится. Кристина — Алина — Елена. Система работала безупречно, затягивая всё новых жертв.

— Вытаскивай её, — приказал он, ослабляя узел галстука свободной рукой.

— Невозможно! — в интонации Марины впервые прорезалась отчётливая эмоция — сдержанная ярость. — Если я вытащу её сейчас, моё прикрытие будет разрушено. Мы потеряем возможность раскрыть всю сеть, добраться до Литариной и Ордынцева. Вся работа пойдёт насмарку.

— Речь идёт о жизни девушки, — Родионов наклонился вперёд, упираясь локтем в стол. — О дочери женщины, которую уже убили. Возможно, мы ещё успеем..

— Товарищ капитан, — перебила Марина, и в голосе зазвенела сталь. — Я понимаю ваши чувства. Но если мы сейчас спасём одну девушку, то упустим шанс спасти десятки других. И наказать виновных в смерти Анны и остальных. Вы сами говорили: нас интересует система, а не отдельные люди. Помните?

Родионов не ответил. Да, он помнил. Помнил, как объяснял Шаниной перед внедрением, что они охотятся не на Мясникову, а на всю цепочку за ней — звено за звеном, уходящую в высшие эшелоны власти. Он сам установил эти правила. И вот теперь они оборачивались против него.

— Добровольская сейчас в безопасности, — продолжала Марина. — Ей ничего не грозит, по крайней мере, в ближайшие дни. Арина не даст своему товару пострадать. Я буду рядом, буду присматривать за ней. А тем временем мы продвинемся в расследовании.

Откинувшись назад, Родионов сжимал эбонитовый корпус трубки. Перед ним лежал снимок Елены, вытащенный из папки с материалами расследования — лицо в полуоборот, ветер треплет выбившуюся прядь, взгляд устремлён куда-то мимо объектива. Оперативная съёмка, сделанная наспех, но даже через зернистость фотобумаги проступала пугающая схожесть с матерью: тот же изгиб бровей, та же линия скул. Его большой палец прошёлся по краю карточки. Девушка на снимке будто знала что-то важное — что-то, чего не знал он сам.

И вот теперь она в притоне Мясниковой, в руках системы, которая убила Анну. История повторялась.

— Капитан? Вы на связи? — Марина вернула его к реальности.

Родионов провёл ладонью по лицу.

— На связи, — ответил он устало. — Будем следовать плану. Но, — он выдержал паузу, — установи с ней контакт. Дай понять, что она не одна. И при малейших признаках опасности вытаскивай, невзирая на операцию. Это приказ.

— Вас поняла.

— И ещё, Синица.. — он запнулся, подбирая слова. — Будь осторожна. Если Елена действительно вошла в поле зрения Ордынцева, ситуация может быть опаснее, чем мы думаем.

— Я всегда осторожна, — в интонации агента мелькнула тень прежней уверенности. — Конец связи.

Короткие гудки заполнили кабинет. Капитан медленно положил трубку, достал из ящика стола новую пачку сигарет, надорвал целлофановую упаковку, вытащил одну и закурил, не поднимаясь с места. Спичка дрожала в пальцах, когда он подносил её к кончику сигареты.

Родионов курил, уставившись в окно, где фонари бросали жёлтые пятна тусклого света на мокрый асфальт площади. Дым поднимался к потолку. Он мог бы сейчас послать отряд, взять штурмом квартиру Мясниковой, вырвать девушку из лап сутенёрши. Это было бы правильно — с человеческой точки зрения. Поступок, достойный офицера.

Но это разрушило бы операцию. Они потеряли бы возможность добраться до Ордынцева и Литариной — а значит, не смогли бы доказать их вину в смерти Анны и других женщин-врачей.

Спасти одну жизнь — и потерять шанс спасти многих.

Он снова взял снимок — тот, что сделал оперативник у здания Историко-архивного института. Тёмные волосы, собранные в хвост, учебники, прижатые к груди. Девушка сфотографирована в тот момент, когда повернула голову к кому-то из сокурсников. Молодая, живая, не подозревающая о том, какую роль ей отвели. Та же линия скул, тот же разворот плеч — мать и дочь. И мать уже мертва.

Может быть, Марина права. Может быть, Елена в безопасности, и они успеют раскрыть всю схему до того, как ей причинят настоящий вред. Может быть, они смогут уничтожить систему разом, и больше ни одна девушка не попадёт в такую ловушку. Может быть..

А может быть, он только что подписал приговор дочери женщины, которую не смог спасти. И тогда он никогда не простит себе этого.

Сигарета дотлела до фильтра и обожгла кожу. Он не заметил. Затушил окурок в пепельнице, на мгновение смежил веки, а затем резко встал. Стул отъехал назад, ударившись о стену. Родионов подошёл к окну, распахнул створку настежь, впуская в кабинет колючий ночной воздух. Дым рассеивался, но ощущение грязного компромисса оставалось. Впервые за всю карьеру он поставил успех операции выше безопасности конкретного человека.

И хуже всего было то, что он не мог с уверенностью сказать, правильно ли поступил.