Страница 33 из 148
В какой-то момент Алина перестала считать себя человеком. Стала декорацией, «молодой спутницей», чьё лицо — всегда вне фокуса, чьи желания не имеют значения. Научилась с закрытыми глазами разбираться в мужчинах — по запаху, по походке, по интонации. Поняла разницу между теми, кому нужна просто тёплая живая женщина, и теми, кто жаждал боли, покорности, унижения. Для первых она была красивой оболочкой, для вторых — безымянной жертвой, которую можно купить за конверт с деньгами или за возможность «уладить вопрос». Иногда это был ужин, иногда — бессонная ночь в гостиничном номере с видом на Кремль, где она слушала чужие сны и рыдала под душем, пытаясь смыть всё, что с ней сделали за эти часы.
Но хуже всего было возвращение домой, где Кристина встречала её на пороге с неизменной улыбкой и разогретым ужином. Будто дочь не насиловали только что, будто ничего не происходило, будто всё это безумие — часть привычной, будничной жизни, где страдания твоего ребёнка — побочный эффект больших надежд и ещё больших амбиций.
Алина много раз хотела рассказать кому-то, пожаловаться, закричать, но даже подруги оказались за чертой доверия. Смотрела на Лену — и понимала: если узнает, будет либо презирать, либо бояться, либо жалеть. Ни один вариант не подходил. И она предпочитала молчать.
Теперь, когда Лена вопрошала в упор с этой отчаянной надеждой — «скажи мне правду», — Алина впервые за два года почувствовала, что слова могут изменить положение вещей. Но рот пересох, а язык не слушался. Она не могла подобрать слов, как когда-то с матерью:
— Но это же.. Это..
— Это жизнь, — отрезала тогда Кристина. — Система. Думаешь, твоё поступление в медицинский было случайностью? Или наша квартира? Или загранкомандировки? Думаешь, все это имеют?
В тот момент Алина поняла, что ей не вырваться. Она уже приняла плоды этой системы, уже стала её частью. Как Кристина. Как Анна Ставицкая, которую она иногда видела на этих встречах, но делала вид, что не узнаёт мать школьной подруги.
— Алина? Ты меня слышишь? — голос Елены вернул её в настоящее.
Она моргнула, глубоко вдохнула, медленно повернулась от окна. Лицо снова стало бесстрастным, только в глубине зрачков держалась боль, которую не удавалось скрыть.
— Извини, задумалась, — Алина вернулась к столу, взяла в руки кружку. Чай остыл. — Знаешь, мне пора. Дежурство в больнице, надо ещё домой заскочить, переодеться.
Елена кивнула, заворачивая свою находку обратно в платок. Чувствовала, видела, что подруга недоговаривает, но настаивать не стала. Если Алина молчит — значит, на то есть причины.
— Конечно, — сказала она. — Спасибо, что зашла.
— Я позвоню на днях, — Алина поспешно собиралась, избегая смотреть на свёрток. — И, Лена.. будь осторожна с этим. Не показывай никому. Особенно.. Особенно людям из органов.
Произнесла так невнятно, что Елена едва расслышала. Схватила сумочку и выскользнула в прихожую. Хлопнул замок входной двери.
Елена осталась сидеть за столом, устремив взгляд на свёрток. Что заставило подругу так испугаться? И как это связано с гибелью матери?