Страница 32 из 148
Девушка кивала, ощущая смутную тревогу. Кристина называла это мероприятие «культурным собранием с интересными людьми». Но было что-то тревожное в том, как тщательно она к нему готовилась, как настаивала, чтобы дочь надела платье с открытыми плечами, хотя на улице стоял октябрь.
Такси остановилось возле старинного особняка в Замоскворечье. Алина поправляла складки платья, выйдя из машины, пока Кристина расплачивалась с водителем. Тяжёлая деревянная дверь подъезда со скрипом поддалась. В полутёмном парадном их встретила женщина средних лет с пышными крашеными волосами и ярко накрашенными губами.
— Кристиночка, дорогая! — воскликнула она, обнимая Кристину. — И Алиночка! Как выросла! Какая красавица!
Цепкий, оценивающий взор скользнул по фигуре девушки, и той стало не по себе.
Они поднялись по широкой каменной лестнице, вошли в большую квартиру с высокими потолками и антикварной мебелью. В гостиной собралось человек пятнадцать — мужчины в добротных костюмах, женщины в нарядных платьях. Играла приглушённая музыка, звенели бокалы, раздавался сдержанный смех.
— Это Арина Капитоновна, наша хозяйка, — шепнула Кристина, указывая на маленькую сухую женщину с удивительно живыми, молодыми глазами, которая разговаривала с седовласым мужчиной в очках. — Очень образованный человек, искусствовед.
Приём начался с концерта — молодая пианистка играла Шопена. Потом ужин, разговоры об искусстве, литературе, последних театральных постановках. Алина расслабилась — всё было именно так, как говорила Кристина. Культурное мероприятие для избранных.
А потом атмосфера изменилась. Арина Капитоновна объявила «свободное общение». Свет стал приглушённее, музыка — тише и интимнее. Мужчины начали исчезать по одному, уводя с собой женщин. Алина заметила, как мать удалилась в дальнюю комнату с тем седовласым в очках.
— А ты, деточка, посиди пока тут, — сказала Арина Капитоновна, протягивая девушке бокал с шампанским. — Книжку почитай, вон сколько на полках. Через пару лет и ты сможешь.. участвовать.
Алина не смогла бы сказать, когда воспоминания о доме в Замоскворечье, с его потемневшей лепниной и скрипучим паркетом, стали невыносимыми. В тот раз Арина Капитоновна, в накидке цвета старого золота, снова встречала гостей: длинный стол сервирован с блеском, свечи отражались в бокалах, серебряные приборы расставлены по линейке. Кристина, как всегда, волновалась: весь день гладила платье дочери, подкручивала локоны, уговаривала улыбаться перед зеркалом. В такси то и дело поправляла вырез на праздничной блузке Алины — то расстёгивала пуговицу повыше, то застёгивала обратно, не решив, что лучше: скромность или подчёркнутая взрослость.
Мероприятие — поначалу совершенно невинное — расползалось в памяти неровными пятнами. Литературные разговоры, Гончаров и психология российского чиновничества, потом шутки, дегустация чёрной икры, привезённой из Астрахани, потом посиделки в «малой комнате», где, по словам хозяйки, «происходят настоящие разговоры». За всем стояло напряжение, в котором каждый жест, каждый взгляд, даже смех были чуть-чуть неестественными.
Около одиннадцати Арина Капитоновна велела разлить розовое шампанское. Алина не любила алкоголь, но за праздничным столом отказаться значило бы выделиться, а выделяться Кристина запрещала. Арина подняла тост за «наших юных красавиц» — и все разом уставились на Алину. Кто-то из мужчин произнёс: «Ну, за будущее!», и она, краснея, осушила бокал, пытаясь спрятать неловкость за звонким, пустым смехом.
На языке остался необъяснимый привкус — горечь и приторная сладость. Веки стали тяжёлыми, очертания предметов поплыли, звуки отдалились, а время — как всегда в этом доме — пошло по-другому. Она помнила, как какой-то юрист с усами, который в начале раута читал стихи, повёл её в кабинет показать коллекцию перьевых ручек. Потом — всё в тумане: тяжесть в затылке, чужие голоса за стеной, горячее дыхание, ладонь, раздвигающая колени, от которой она пыталась отмахнуться, но ладонь возвращалась. Было больно. Было унизительно. Было по-настоящему страшно. Она попыталась закричать, но голос не шёл — застрял где-то между лёгкими и горлом.
Когда открыла глаза, за окном светало. Голова пульсировала, губы разбиты, на бедре — синяк в виде отпечатка чужих пальцев. Лежала на диване в гостиной, укрытая чьим-то пиджаком. Первое, что увидела, — Арина Капитоновна рядом, с выражением почти материнского сочувствия, но в зрачках — холодный расчёт.
— Не уследили за тобой, деточка, — сказала она мягко и протянула стакан воды. — Но не расстраивайся. Всё быстро забудется.
В этот момент Алина заметила в руках хозяйки фотографии. Деталей не разобрать, но себя узнала сразу: растрёпанные волосы, щёки в слезах, блузка сползла с плеча. А ещё — толстый конверт: «Вот что я хотела бы тебе показать, Алиночка. Если будешь умной девочкой, никто этого никогда не увидит».
Потом — долгая дорога домой на такси. Кристина сидела рядом молча, только иногда вытирала слёзы со щёк дочери кружевным платком, который всегда носила в сумочке. Дома долго не могла заговорить, только когда Алина, обессиленная, опустилась на пол в своей комнате, Кристина склонилась и крепко обняла за плечи.
— Все через это проходят, — прошептала она, уговаривая дочь не вспоминать. — Это наша цена за возможность жить чуть лучше, чем остальные. За будущее. Ты же сильная девочка.
Три дня Алина не выходила из комнаты. Её трясло от отвращения — к себе, к миру, к матери, к этим людям с их вежливыми улыбками. Её рвало от мысли о еде, от любого прикосновения, даже собственного. На четвёртый день пришла Арина Капитоновна — без предупреждения, с коробкой шоколадных конфет и новым платьем в пакете. Хвалила девушку за выдержку, за воспитанность, за «умение держаться» и, поглаживая по запястью, шептала: «Ты теперь почти взрослая. Ты теперь — наша».
Дальше всё стало обыденным. Встречи, где надо было улыбаться. Люди, которых надо было очаровывать, терпеть, иногда выслушивать их откровения, иногда — гораздо больше. Кристина каждый раз повторяла: «Ты справишься, моя хорошая. Ты — необыкновенная». Она стала для дочери наполовину чужой — в ней проступила стальная решимость, не оставлявшая места для сомнений, для жалости. Алина знала: если попробует вырваться — перекроют всё: институт, прописку, любые знакомства. Арина Капитоновна была способна на что угодно.