Страница 17 из 148
Глава 4. Любой ценой
Дождь за окном кабинета Андропова монотонно стучал по стеклу. Мокрые струйки сползали вниз, искажая огни вечерней Москвы, превращая их в размытые пятна. Председатель КГБ сидел неподвижно, лишь изредка отпивая крепкий чай из высокого стакана в подстаканнике, серебро которого тускло поблескивало в свете настольной лампы. Взгляд, внимательный и холодный, скользил по строчкам медицинского заключения, фиксируя каждую деталь с профессиональной методичностью.
Обстановка кабинета на пятом этаже здания на площади Дзержинского не отличалась роскошью — Андропов всегда предпочитал строгость и функциональность. Тяжёлые шторы из тёмно-зелёного бархата, письменный стол из тёмного дерева с резными ножками — наследие ещё от прежнего хозяина, два массивных сейфа у стены, невзрачный книжный шкаф с собранием сочинений классиков марксизма-ленинизма в одинаковых переплётах. На стене — портрет Ленина. Под ним — бюст Дзержинского, чей чеканный профиль был обращён к двери, словно встречал каждого входящего. Единственным признаком личности хозяина оставалась шахматная доска с незавершённой партией на отдельном столике у двери — Андропов играл сам с собой, когда требовалось упорядочить мысли.
Юрий Владимирович поморщился — утренний диализ оставил неприятную тяжесть в теле. Больные почки напоминали о себе даже здесь, в центре его власти. До прихода Чазова оставалось четверть часа. Андропов не любил, когда кто-то опаздывал, но ещё больше не терпел, когда приходили раньше времени. Точность — вежливость не только королей, но и тех, кто служит государственной безопасности.
Он опустил взгляд на бумаги. Брежнев Леонид Ильич, шестьдесят восемь лет, генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР. Диагноз: атеросклероз сосудов головного мозга, ишемическая болезнь сердца, эмфизема лёгких, начальная стадия цирроза печени. Прогноз: неблагоприятный. Рекомендации: покой, сбалансированное питание, ограничение стрессовых ситуаций, строго дозированный приём снотворных и успокоительных препаратов под контролем лечащего врача.
Андропов усмехнулся — последняя рекомендация звучала почти как насмешка. Леонид Ильич давно уже сам себе назначал и лекарства, и дозировки, прислушиваясь не к медицинским советам, а к нашёптываниям окружения — Черненко, Тихонов, Щёлоков.. Каждый со своим флаконом пилюль, каждый со своей особенной заботой о здоровье генсека, каждый со своим интересом.
Стук в дверь вывел Андропова из задумчивости. Не дожидаясь ответа, вошёл дежурный офицер — молодой, подтянутый, с безупречно прямой спиной.
— Товарищ председатель, академик Чазов прибыл.
Андропов кивнул, отложив бумаги.
— Пусть войдёт.
Офицер исчез так же бесшумно, как и появился, а через несколько секунд дверь открылась вновь. Академик Чазов, начальник 4-го Главного управления Минздрава СССР, вошёл с той особенной сдержанностью, которая отличает людей, привыкших двигаться по больничным коридорам. Тёмно-серый костюм был немного помят, однако белая рубашка, несмотря на позднее время, выглядела свежей, а галстук — безукоризненно завязанным. В руках академик держал чёрный кожаный портфель, с которым ездил на консультации к высокопоставленным пациентам.
— Добрый вечер, Юрий Владимирович, — произнёс Чазов, останавливаясь перед столом.
Андропов указал на стул напротив:
— Присаживайтесь, Евгений Иванович. Чаю?
Чазов кивнул, опускаясь на стул. Несмотря на внешнюю невозмутимость, академик нервничал — Андропов видел это по мелким признакам: чуть участившееся дыхание, слишком прямая спина, лёгкое подрагивание пальцев. Многолетняя практика допросов и аналитической работы давно научила его замечать подобное.
— Обычно вы вызываете меня в клинику, — заметил Чазов, принимая стакан чая в таком же серебряном подстаканнике. — Что-то срочное?
Андропов не стал отвечать сразу. Отпил из своего стакана, изучая собеседника поверх очков. Тишина тянулась, наполняя помещение напряжением, которое Юрий Владимирович умел создавать одним своим присутствием.
— Я хочу поговорить о здоровье Леонида Ильича, — наконец сказал он. — Без посторонних ушей.
Чазов поставил подстаканник на стол, не сделав ни глотка.
— Как его лечащий врач, я связан..
— Врачебной тайной, да, — перебил Андропов. — Но вы также государственный деятель и руководитель системы здравоохранения для партийной элиты. И вы прекрасно понимаете, что здоровье генерального секретаря — вопрос государственной безопасности.
Чазов вздохнул. Морщины на его лице стали заметнее.
— Что именно вас интересует, Юрий Владимирович?
Андропов откинулся на спинку кресла, не меняя направления цепкого, немигающего взгляда.
— Полная клиническая картина. Без смягчений и без преувеличений. Какие препараты принимает Леонид Ильич? Кто из окружения имеет доступ к этим препаратам? Насколько глубоки нарушения функций нервной системы?
Чазов достал из кармана маленькую серебряную коробочку, открыл — внутри лежали две белые таблетки. Взял одну, быстро положил под язык. Нитроглицерин — Андропов узнал характерный жест сердечника. Ирония ситуации не ускользнула от него: кардиолог с сердечной недостаточностью лечит генсека от того же недуга.
— Леонид Ильич принимает целый комплекс препаратов, — начал Чазов, когда таблетка растворилась. — Нитроглицерин — при болях в сердце, нитронг пролонгированного действия — для профилактики приступов, дигоксин — для усиления сердечных сокращений, мочегонные, поскольку есть отёки, успокоительные на основе бромидов, снотворные — сейчас в основном тазепам и нитразепам.
— А фенобарбитал? — прервал Андропов.
Чазов осёкся, затем осторожно качнул головой:
— Да, иногда и его. Хотя я настоятельно не рекомендую — устаревший препарат с серьёзными побочными эффектами, тем более в его возрасте.
— Кто даёт ему фенобарбитал?
Чазов потёр ладони.
— Юрий Владимирович, вы же понимаете моё положение..
— Я понимаю, что если генсек потеряет способность управлять страной из-за неправильно подобранных лекарств, отвечать будем мы все, — голос Андропова оставался ровным, но стал жёстче. — И вы, Евгений Иванович, в первую очередь.
Непогода за окном усилилась. В кабинете стало прохладнее, но Чазов почувствовал, как взмокла спина.
— Фенобарбитал ему даёт Черненко, — наконец признался академик. — Константин Устинович считает, что знает о лекарствах больше всех. У него, видите ли, дядя был аптекарем.