Возвращение Гетер

Глава 29. Вместо эпилога

В комнате было тихо, лишь телевизор «Рубин» негромко доносил новости голосом диктора, торжественно объявлявшего об избрании Андропова генеральным секретарём ЦК КПСС. Дед Никон сидел в глубоком кресле, укрытый старым пледом, — некогда властный, теперь усохший, хрупкий, с руками в старческих пятнах, перебиравшими краешек шерстяной ткани. Зять стоял в проёме двери, прислонившись плечом к холодному косяку, и бездумно крутил в руке пустой стакан, на дне которого оставались капли водки, отражавшие тусклый свет торшера.

— Вот и нет больше Леонида Ильича, — проговорил Никон, не отрывая взора от экрана. — Теперь Андропов заправлять будет. Говорят, порядок наведёт.

Сергей не ответил. Имя нового генсека вызывало неясную тревогу. Не так давно оно звучало в связи с историей, разрушившей их семью. Но теперь всё казалось далёким, происходившим в другой жизни, с другими людьми.

Его взгляд уткнулся в потолок, где расплывалось бурое пятно от протечки. Соседи сверху уже несколько месяцев не могли починить трубу, а у самого Сергея не хватало сил даже позвонить в ЖЭК. Пусть течёт. Какая разница?.. Жёлтые круги на побелке, отстающие обои на стенах, паутина под люстрой — всё это стало частью их существования.

Из кухни доносилось размеренное капание воды из неисправного крана. Кап-кап-кап.. Этот звук месяцами сопровождал их дни и ночи, превратившись из раздражающего в привычный, почти необходимый.

Оторвавшись от косяка, Сергей задержался у серванта, где в простых деревянных рамках стояли фотографии. Анна смотрела с каждого снимка — молодая, смеющаяся, полная жизни. Вот она на пляже в Пицунде, прикрывает глаза от солнца, вот с маленькой Леной на руках, вот в ординаторской.

Обстоятельства каждого кадра хранились в памяти безупречно — погода, запахи, разговоры, предшествовавшие щелчку затвора. Шесть лет прошло, а ничто не стиралось, не тускнело — напротив, с каждым годом воспоминания становились ярче, а нынешняя жизнь всё больше теряла краски.

Никон закашлялся — глухо, надсадно. Достал платок из кармана мешковатых брюк и приложил к губам. Когда приступ прошёл, зять увидел, как тесть аккуратно сложил ткань, пряча пятна крови. Эту повадку старик приобрёл недавно — скрывать следы болезни, не обременять лишней заботой.

— Тебе бы в поликлинику, — сказал Сергей, отводя взгляд.

— Обойдусь, — отрезал дед. — Был уже. Ничего нового не скажут.

Телевизор показывал кадры торжественного заседания, серьёзные лица в президиуме, аплодисменты. Сергею хотелось выключить — невыносимо іло слушать казённые фразы. Но для этого нужно было пройти через всю комнату, наклониться к кнопке, а сил на такое простое действие не находилось. К тому же тесть любил слушать новости. Что же, пусть его.

Вместо этого Сергей подошёл к серванту, достал бутылку «Столичной» и плеснул в стакан. Предложил и тестю, но тот покачал головой.

— Мне нельзя теперь, — Никон Трофимович хмыкнул, и в этой короткой гримасе мелькнул прежний партийный работник, привыкший командовать и принимать решения. — А тебе, Серёжа, тоже не помешало бы завязать. Сколько уже? Каждый день по пол-литра?

— Да какая разница, — зять опрокинул содержимое в рот, не поморщившись. За годы водка перестала обжигать, перестала вызывать отвращение — просто притупляла боль, делала её переносимой.

Книжные полки притягивали рассеянный взор — собрание сочинений Тургенева в тёмно-синих переплётах, томики Ахматовой, Цветаевой, Блока. Анна любила перечитывать стихи по вечерам, иногда вслух, иногда про себя, шевеля губами. Ни одна книга с тех пор не сдвинулась с места. Корешки покрылись пылью, и Сергей не трогал даже её — пусть всё остаётся, как при жене.

Дед повернул голову к снимку дочери.

— Вспоминал сегодня, как она в детстве любила по лужам бегать, — сказал непривычно мягко. — Купишь ей сапожки резиновые, а она обязательно найдёт лужу поглубже. Вернётся с улицы вся мокрая, счастливая..

Не закончил, отвернулся к оконному проёму. Сергей видел, как подрагивали плечи под вязаным кардиганом. Обычно они избегали таких разговоров — существовало негласное соглашение: о прошлом можно думать, но не произносить вслух. Никон нарушил это правило, и зять не знал, как реагировать.

Старик снова закашлялся, на этот раз сильнее. Отложив газету, с трудом поднялся, опираясь на подлокотники, и медленно побрёл к себе.

— Спать пойду. Поздно уже.

Было ещё рано, но оба давно приучились ложиться засветло. Какой смысл бодрствовать, если делать нечего, говорить не о чем. Сергей кивнул, не оборачиваясь. Шаркающие шаги удалялись по коридору, скрипнула дверь, потом наступило безмолвие, нарушаемое лишь голосом диктора.

Оставшись один, Сергей опустился в кресло. Преследовало ощущение, что он проживает один и тот же день снова и снова. Утром — институт, лекции по марксизму-ленинизму, которые читал механически, не задумываясь над словами. Потом — столовая, тарелка борща и котлета с макаронами. После — библиотека или кабинет, конспекты, в которых не видел текста. Вечером — эта полупустая квартира, молчание, водка, сон. И так день за днём, месяц за месяцем.

Странно, что жизнь продолжалась. Никто не вызывал на допросы, не исключал из партии, хотя ожидалось худшее после всего случившегося с Еленой. С виду всё осталось по-прежнему. Но внутри всё умерло.

Процедура развода заняла немного времени — народный суд, заседание за закрытыми дверями, судья с поджатыми губами, требование объяснить причины, неловкие паузы, когда оба рассматривали пол. Потом ожидание решения, штамп в паспорте, поставленный равнодушной женщиной в сером костюме, — и опустошение вместо облегчения. А потом она уехала к тому капитану.. как его.. Родионову.

Поставив пустой стакан на стол, Сергей вышел в коридор. В тусклом свете настенного бра остановился у двери в бывшую комнату падчерицы. Положил ладонь на ручку, ощутил прохладу металла. Пальцы сжались, готовые повернуть, но в последний момент отдёрнул руку.

Нет, не сегодня. Войти туда, увидеть девичью кровать с белым покрывалом, книжную полку, письменный стол, где Лена готовилась к экзаменам, — на это не хватало решимости. Вещи остались — она забрала только необходимое, когда уходила. Не хотела возвращаться в дом, где жил отчим. И он понимал.

Сергей вернулся в гостиную, сел перед телевизором. На экране показывали концерт — певица в длинном платье пела о любви, о счастье. Улыбка — приклеенная, зрачки — в пустоту. Он наклонился вперёд, повернул тумблер на передней панели — экран погас.