Возвращение Гетер

Неуверенно протянул ладонь и коснулся щеки Литариной, смахивая невидимую снежинку. Ольга замерла — не от неожиданности прикосновения, а от силы того, что оно вызвало. Её собственные чувства вырвались из-под контроля, захлестнули с мощью, какой она не испытывала со времён человеческой юности.

Красин медленно наклонился к спутнице. Последний луч солнца осветил обоих. Губы соприкоснулись — осторожно, нежно, почти целомудренно.

Для Литариной мир вспыхнул. Вокруг Красина развернулась яркая аура — глубокого синего цвета с алыми всполохами, окраска исконного инкуба, чья сила спала веками, не находя выхода. Биополя соприкоснулись, переплелись, создавая вокруг двоих незримый кокон мощи и притяжения. Ольга видела, как их энергии взаимодействуют, подпитывают друг друга, вместо того чтобы одна поглощала другую.

Она отстранилась первой, ошеломлённая. Сомнений не осталось: Красин — инкуб, причём высокой и чистой линии. Но как он мог всю жизнь не знать о своём естестве?

— Простите, — пробормотал Игорь, отступая. — Я не должен был..

— Не извиняйтесь, — Литарина сжала его запястье. — Вам нужно встретиться с одним человеком. Тем, кто понимает то, о чём нельзя говорить вслух. У него есть ответы на вопросы, которые вы задаёте себе всю жизнь.

— О чём вы? — Красин нахмурился.

— О вашем ощущении чуждости среди людей. О том, что происходит между нами, — она запнулась. — Это не случайно и не просто химия.

В глубине зрачков преподавателя мелькнул проблеск узнавания — что-то вековое, разбуженное контактом.

— С кем?

— С Георгием Савельевичем Ордынцевым из ЦК, — ответила Литарина, не отводя взора. — Важно не то, кто он по должности, а кто на самом деле. И кто вы.

— Когда? — спросил Красин после паузы.

— Прямо сейчас.

Он прикинул — ни лекций, ни дел — и согласился.

— Я готов.

Они покинули парк и сели в машину Литариной — всё ту же серебристую «Волгу» с привилегированными номерами. Пока ехали по московским улицам, погружённым в ранние зимние сумерки, Красин испытывал странное чувство, что его везут на встречу, предопределённую всей предшествующей жизнью.

Машина остановилась у внушительного здания на Кутузовском проспекте — серого монолита сталинской архитектуры с колоннами у входа и охраной у подъезда.

Охранники без вопросов пропустили Ольгу, почтительно склонив головы. На Красина бросили оценивающий взгляд, но останавливать не стали — Литарина была здесь достаточно известна, чтобы к её спутникам не придирались.

Лифт бесшумно поднял их на восьмой этаж. Просторный коридор с ковровой дорожкой привёл к массивной двери из тёмного дерева. Ольга нажала кнопку звонка.

Открыл сам Ордынцев — высокий, подтянутый мужчина неопределённого возраста, с правильными чертами и светлыми, почти прозрачными глазами. Костюм сшит явно не на советской фабрике, а выправка выдавала привычку к власти.

— Ольга, — хозяин позволил себе лёгкую улыбку. — И наш гость, — кивок в сторону Красина. — Проходите.

Квартира Ордынцева поразила историка контрастами. На первый взгляд — жильё высокопоставленного чиновника: строгая мебель, полки с собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма. Но при внимательном рассмотрении в обстановке проступало иное — старинный секретер в углу, явно дореволюционной работы, предметы, назначение которых было непонятно, книги на языках, которые преподаватель не мог определить.

И мелочи — незаметные обычному глазу, но очевидные для профессионала. Миниатюрная скульптура на полке, стилистически напоминающая этрусскую работу. Монета на письменном столе — римский динарий времён Августа. Брошь, приколотая к шторе, — с символикой раннего средневековья.

Эти предметы не были частью официальной коллекции — ни бирок, ни пояснений. Просто стояли на своих местах — обжитые, привычные, повседневные.

— Присаживайтесь, — Ордынцев указал на кресла вокруг низкого столика у окна с видом на вечернюю Москву. — Вина? Хванчкара, настоящая грузинская, не та подделка, что подают в «Арагви».

Не дожидаясь ответа, наполнил три бокала тёмно-рубиновой жидкостью. Красин машинально взял свой, пригубил — напиток действительно оказался превосходным, с насыщенным вкусом и характерной сладостью.

— Итак, Игорь Вячеславович, — начал хозяин, устроившись в кресле напротив, — Ольга рассказала мне о ваших исследованиях. Весьма необычный взгляд на связь между Французской и Русской революциями. Особенно смелые параллели между якобинским и красным террором.

Красин напрягся. О содержании неопубликованных работ знали единицы — несколько близких друзей и коллег, которым он доверял.

— Не волнуйтесь, — Ордынцев махнул рукой. — Здесь можно говорить свободно. В этих стенах нет ушей КГБ, поверьте моему опыту. Они думают, что знают всё, но им известна лишь та часть реальности, которую мы позволяем им видеть.

Он сделал глоток вина, не сводя с гостя пристального взора.

— Но я хочу поговорить не о вашей работе, а о вас. Скажите, вы никогда не задумывались, почему студентки так тянутся к вам? Почему после близости с вами они ощущают странную опустошённость?

Выражение лица Красина изменилось — недоумение сменилось шоком, затем гневом.

— Что вы себе позволяете? — он резко поставил бокал, хванчкара плеснула через край на скатерть. — Какая близость?! О чём вы вообще говорите?

Литарина сидела молча, наблюдая за обоими. Лицо её оставалось непроницаемым.

— Я говорю о вашей истинной сути, Игорь Вячеславович, — невозмутимо продолжил Ордынцев. — О провалах в памяти после особенно интенсивных контактов с женщинами. О загадочной власти над студентками, которые готовы ради вас на всё, хотя вы никогда сознательно не пользуетесь этой властью. О тяге к поглощению эмоциональных токов окружающих.

Красин побледнел. Провалы в памяти, влияние на женщин, ощущение насыщения после особенно эмоциональных лекций — всё это было правдой. Он всегда объяснял это перегрузками, иногда — действием алкоголя. Но никогда не связывал в единую картину.

— Что вы хотите сказать? — голос его дрогнул.

— Вы — инкуб, — просто ответил хозяин квартиры. — Как и я.

Красин рассмеялся — нервно, недоверчиво.

— Какой ещё инкуб? Средневековые суеверия! Я — историк, учёный!