Страница 28 из 32
– А какое отношение моя игра имеет к тому, идет у нас в стране война или нет? Вот будь между ними связь, тогда стоило бы отказаться от сцены!
Ду Ци указал на него пальцем:
– Страна вот-вот погибнет! А ты веселишься на сцене, у вас сплошь смех да песни…
Шан Сижуй его прервал:
– Где это я веселюсь? Я дарую людям радость в горькие дни! Вот сыграю в следующий раз «Слезы на пустой горе», «Покидая второй дом», посмотрим, как ты тогда заговоришь!
Ду Ци с улыбкой сказал:
– А мне и сказать-то будет нечего. Тебя и так бранили ни за что, а уж теперь, когда Юй Цин явила себя образцом для подражания, берегись пуще прежнего!
Ду Ци словно накаркал: в начале осени его слова принесли с собой беду, нависшую над головой Шан Сижуя. Одну девушку, возвращавшуюся с вечернего спектакля, по дороге домой двое японских солдат затащили в глухой переулок и надругались на ней. Не вынеся такого позора, она повесилась, а ее мать от горя повредилась рассудком. Все прекрасно понимали, что грех за это злодеяние лежит на японцах, люди скорбели и негодовали, но поделать ничего не могли. Плохо было вот что: перед смертью девушка собрала волосы в аккуратный пучок, опрятно оделась, а к груди крепко прижала фотографию Шан Сижуя и билет на его спектакль – даже перед ликом смерти душа красавицы тосковала по возлюбленному. Общественное мнение такая вещь: сильных оно боится, а слабых с удовольствием притеснит. Японцев наказать за случившееся было невозможно, и люди обратили свой на гнев не только на Шан Сижуя, но и на весь «грушевый сад»: в страшное время, когда к горлу каждого приставлен нож, эта толпа актеришек еще пляшет на сцене, просто насмехается над нами! И вот чем все закончилось – смертью!
Как-то раз обезумевшая мать в окружении толпы журналистов прорвалась за кулисы труппы «Шуйюнь». Мать бредила, на каждого молодого мужчину, что встречался на ее пути, бросалась со слезами и скорбными возгласами – искала справедливости. Она винила Шан Сижуя в том, что помешательство на нем сгубило ее незамужнюю дочь, спрашивала, знает ли он, сколько лет дочь беззаветно его любила. Но откуда Шан Сижуй мог это знать? Он даже и девушку эту никогда не видел. Однако журналисты жаждали поймать удачный кадр: намеренно подталкивали мать девушки к Шан Сижую, подбивали ее поколотить актера, чтобы заполучить от него хоть какую-то эмоцию. Но что еще Шан Сижуй мог сказать? Он давно уже стоял, остолбенев от ужаса, широко распахнув глаза. По спине его стекал холодный пот, точно его всего искололи иголками, сердце в груди пустилось вскачь, кончики пальцев заледенели, словно это он был убийцей!
Вернувшись домой в тот день, Чэн Фэнтай застал холод и тусклый свет ламп, всюду царила тишина. Сяо Лай с мамушкой Чжао сидели за обеденным столом и пришивали жемчужинки на театральный костюм, кормилица забавляла Фэнъи, расхаживая с ней на руках. Чэн Фэнтай подошел к плите, положил еды, считавшейся поздним ужином, и, жуя, спросил, где Шан Сижуй. Сяо Лай промолчала, а мамушка Чжао указала на спальню и приложила палец к губам:
– На Шан-лаобане сегодня лица нет, домой вернулся рано, ужинать не стал!
С тех пор как японцы начали бомбить Шанхай, пострадала прядильная фабрика Чэн Фэнтая, и он с головой погрузился в хлопоты. Он давно уже понял: хоть на словах они с Фань Лянем и владеют фабрикой вместе, деньги-то вложил он, Чэн Фэнтай, а значит, стоит грянуть настоящей беде, как Фань Лянь, эта бестолочь, только руками разведет да вытаращится на него, мол, ну-ка давай, разберись со всем этим. К тому же транспортное сообщение во время войны работало с перебоями, и Чэн Фэнтаю приходилось следить за своими грузами, коих было в избытке. Не возвращаться домой по несколько дней подряд стало для него чем-то привычным, с Шан Сижуем он виделся редко, и проводить время вместе они практически перестали. Он уже слышал о несчастье и, охваченный беспокойством, тихонько толкнул двери. Шан Сижуй не спал. Заворочавшись в постели, он вздохнул, и слезы хлынули у него из глаз. Маленький человек с огромным сердцем, как велика была его жалость к этой несчастной! Его снова поносили на чем свет стоит, но это и неприятностями-то не считается, сколько раз такое уже случалось! Однако в этот раз смерть девушки легла ему на душу тяжелым камнем, он места себе не находил. Чэн Фэнтай коснулся его мокрых от пота волос и сказал:
– В перевернутом гнезде целых яиц не остается. Кто уцелеет в катастрофе, обрушившейся на нас? Шан-лаобань, времена сейчас такие, не относи эту беду на свой счет!
Шан Сижуй проговорил:
– Почему же та девушка решила покончить с собой?
Он несколько раз подряд задал этот вопрос, а Чэн Фэнтай, не зная, что ему ответить, обратился к небесам:
– Разве вы в своих пьесах не воспеваете целомудрие и следование принципам? Подумай об этом так: девушка предпочла нравственную чистоту жизни, чтобы этот грязный мир ее не запятнал.
Задумавшись над этим, Шан Сижуй покачал головой:
– Только я закрываю глаза, как она ко мне приходит, дух умершей витает вокруг меня! Она безвинно погибла! Нельзя, чтобы конец ее был таким печальным!
Чэн Фэнтай спросил его:
– И какой конец мог бы быть для нее хорошим?
Шан Сижуй помолчал немного, а затем вдруг, повысив голос, провозгласил:
– Я мог взять ее в жены! Узнай я сразу же о случившемся, тотчас женился бы на ней, разве тогда она решилась бы покончить с собой?
Чэн Фэнтай восхитился ходом мыслей Шан Сижуя и тут же подумал, а не рехнулся ли он, и всерьез его слов не воспринял.
Но сказанное Шан Сижуем в тот вечер вовсе не было шуткой, этот помешанный на театре актер и сойдя со сцены частенько вел себя так, будто жизнь – его очередная оперная ария. Он в самом деле собрался пойти к родителям девушки, чтобы сообщить им о своем намерении: он хочет жениться на поминальной табличке их дочери
[28]
[В Китае об умершей незамужней девушке некому молиться из потомков. Чтобы душа погибшей упокоилась с миром, на ее поминальной табличке могли женить молодого человека, обычно из бедной семьи, так как на посмертный брак согласится не всякий.]