Страница 155 из 162
Когда доклад оказался на столе Сакаты, тот даже смотреть его не стал, пусть он и подозревал Чэн Фэнтая, допрос Шан Сижуя был всего лишь формальностью. Разумеется, Саката не стал объяснять ему, как именно Чэн Фэнтай получил ранения. Рука Сакаты была перевязана, у Шан Сижуя побои тоже не успели зажить – оба были изувеченные, непрезентабельного вида, а между ними стоял цветущий Сюэ Чжичэн. Саката вперил в Шан Сижуя хищный взор, точно сокол, заприметивший добычу, он намеренно затягивал паузу и не начинал разговор. Другой заключенный, оказавшись в подобном положении, когда не знаешь, что ждет тебя впереди – жизнь или смерть, давно уже перепугался бы. Но Шан Сижуй смело встретил его взгляд, во взоре его сквозило непримиримое упрямство, и если бы не переживания о Чэн Фэнтае и не отсутствие шансов на успех, он с огромным удовольствием вновь всадил бы в Сакату ножницы.
– Шан-лаобань, когда год назад опубликовали ваши фотографии, на которых вы в кимоно исполняете кабуки, это стало неопровержимым доказательством вашей прояпонской позиции, – заговорил Саката. – Но мне известно, что на деле все обстояло совсем не так, из-за этих снимков вы заслужили несправедливые обвинения. Но почему? Что плохого в японской одежде и японском театре?
Шан Сижуй много раз уклонялся от участия в благотворительных спектаклях, открыто выступал против японской империи, ранил японского офицера – сколько преступлений на его счету, а Саката решил начать именно с этой фразы! Сюэ Чжичэн тоже такого не ожидал и поспешил было объясниться вместо Шан Сижуя. Саката вскинул руку, не дозволяя ему говорить.
Шан Сижуй на вопросы Сакаты не отвечал.
А тот продолжал:
– Благодаря Чэн Фэнтаю я познакомился с пекинской оперой. Шумно, крикливо, сплошь суета. Только барабаны хороши.
На что это он намекал, неужели хотел, чтобы Шан Сижуй прямо тут сыграл для него на барабанах? Саката набрал номер, буркнул что-то по-японски, за дверью получили приказ и немедленно принесли какую-то вещь. Только бы не барабан – Шан Сижуй боялся, что не выдержит и барабанной колотушкой проломит Сакате голову. Он невольно сжал кулаки, готовясь вытерпеть сцену «Браня Цао»
[128]
[«Браня Цао» (кит. 骂曹) – легендарный эпизод из истории конца эпохи Хань, когда известный ученый Ми Хэн выступил против военачальника Цао Цао. Желая унизить Ми Хэна, Цао Цао заставил играть того на барабанах, однако Ми Хэн, играя, успевал еще бранить Цао Цао.]
. Однако, бросив взгляд, он увидел, что принесли вовсе не барабан, а расшитое золотыми и серебряными нитями прекрасное кимоно.
Саката взглянул на кимоно.
– Шан-лаобань, прошу вас исполнить для меня кабуки. А затем вы можете уйти отсюда с лекарством для Чэн Фэнтая.
Услышав это, Сюэ Чжичэн рот раскрыл от изумления. Это что еще за дела? С каких это пор Саката полюбил кабуки?! Даже в армейском клубе он не проявлял никакого интереса к оригинальным постановкам кабуки, да он вообще не любит театр! А значит, все это затеяно ради того, чтобы поставить Шан Сижуя в неловкое положение!
Сюэ Чжичэн бросился вперед, накрыл кимоно своей рукой, не позволяя Шан Сижую до него дотронуться, и затараторил что-то на японском, словно кто-то мешок с бобами рассыпал. При жизни брата он не решался дерзить, но основная причина такого поведения заключалась в том, что Сюэ Чжичэн по-прежнему не верил, будто Саката посмеет его ударить. Саката его и не тронул, он совершенно его проигнорировал, схватившись с Шан Сижуем. Какое-то время они мерились взглядами, пока Шан Сижуй не заговорил:
– В тот вечер я выступал в амплуа дань, играл принцессу Кумо-но Таэма-химэ. Потом я расспросил о ней Ду Ци, он сказал, что она небожительница из японской мифологии, рискнувшая собственной жизнью, чтобы ниспослать простому люду дождь с росой.
Он оттолкнул Сюэ Чжичэна и развернул кимоно – роскошная ткань засияла золотом, заблистала всеми цветами радуги, Шан Сижуй взвесил ее в руках и по мастерству, с каким была исполнена вышивка, сразу понял, насколько дорогое это кимоно, Саката не скупился, когда дело касалось унижений других.
Шан Сижуй легонько усмехнулся:
– Вот что мне интересно. Не разбираетесь в театре – пусть, но что за крайняя нужда заставляет вас призывать свою небожительницу, чтобы она отвращала от себя людей?
Саката онемел. Будучи знатоком искусства, человеком сметливым, Сюэ Чжичэн первым разгадал значение слов Шан Сижуя, которые для него были все равно что плевок в лицо, он покраснел до корней волос, места себе не находил от стыда, и прежде чем Шан Сижуй успел надеть кимоно, он вдруг вырвал его из рук актера, скомкал и крепко прижал к груди, а Шан Сижую в руки сунул лекарство, предназначавшееся для Чэн Фэнтая. В один миг он потерял к Шан Сижую всяческое уважение, с силой подталкивал его к дверям, громко крича:
– Не смей выступать! Я запрещаю тебе ее играть! Уходи! Немедленно уходи!
Сюэ Чжичэн, так дороживший театром, не делил его на высокое или низкое искусство, не делал различий, пекинская это опера или японское кабуки, как он мог позволить двум подлецам поочередно оскорблять его! Какое отношение принцесса имеет к войне? Зачем ее вовлекать в свои разборки?
Оглушенный вспышкой ярости Сюэ Чжичэна, Саката даже не попытался вмешаться. Вот так Шан Сижуя и прогнали из армейского штаба, он постоял еще немного в коридоре, ничего не успев понять и не ощутив торжества, а потом с бешеной скоростью помчался в переулок Логусян.
Стояла поздняя осень, в этот погожий день ярко светило солнце и дул прохладный ветер. Одежда на Шан Сижуе была тоненькая, но он, торопясь к Чэн Фэнтаю, не чувствовал холода. Добежав до бокового входа в усадьбу Чэнов, он замер: а вдруг Чэн Мэйсинь со своими солдатами по-прежнему там? Не смея вторгаться силой, он ходил вдоль стены, с тоской глядя на ее гребень. Слишком уж опрятно вокруг усадьбы семьи Чэн, что уж говорить о лотках – даже ни единой бамбуковой корзины или разбитого глиняного чана не сыскать, к тому же сейчас свежие побои разбередили старые раны, и Шан Сижуй навряд ли мог взлететь по стенам.
В начале переулка шел торговец осенними грушами, заметив его, Шан Сижуй подозвал торговца к себе:
– Эй! Подойди-ка!
Лоточник принял его за покупателя и с радостью подошел. Войдя в переулок, Шан Сижуй указал на угол стены:
– Руки прижми к стене, а сам садись туда!
Тут лоточник решил, что повстречал грабителя, а грозный вид Шан Сижуя заставил его в испуге застыть на месте. Шан Сижуй схватил лоточника и прижал к стене, а тот от ужаса прямо-таки взвыл: