Страница 18 из 54
— И что, ни одного заказа? – допытывался Максим.
Даня развел руками.
— Ты, когда будешь регаться, поставь хотя бы восемнадцать, – посоветовал Даня. – Карта банковская есть у тебя?
— Не-а, – протянул Максим.
— Сделай. Там лучше привязать карту, чтобы деньги приходили на нее, иначе могут кидануть. И не выкладывай на сайт паспорт, чтобы не спалили, что тебе шестнадцать. Правда, когда не выкладываешь паспорт, твой рейтинг как исполнителя понижается. Полная задница, короче.
— Чтобы сделать карту, надо получить гражданство.
— Ты не парься, – посоветовал Даня. – В универ поступишь – и устроишься куда-нибудь. Если нет родаков при деньгах, типа как у Настьки или Грузина, то сейчас ничё не сделаешь.
У Максима ударило сердце. Очередное напоминание, что между ними – пропасть. Он не был влюблен, совершенно точно. Но Настя часто появлялась в его мыслях. Ее невозмутимость и плавные движения так сильно контрастировали с его нынешней жизнью..
Перед школой тетя кормила Максима и Катю завтраком. Ели всегда наспех, почему-то постоянно опаздывали, одевались торопливо, бегали по комнатке и искали форму, носки, собирали рюкзаки. Вещи вроде бы были на местах и в порядке, но незаметно мигрировали.
Тетя рассмеялась, когда Максим поделился с ней этим наблюдением:
— На маленькой площади всегда бардак, когда народу много.
Если бы Максим плохо знал тетю, он бы подумал: она намекает, что трое – слишком много для одной небольшой комнаты. Но тетя говорила без двойного смысла, как есть, Максим привык к ее манере.
Коммунальная кухня тоже была маленькой, с единственным крошечным столом, жавшимся к дальнему углу. Еду утром в комнату не носили, чтобы не терять время, тем более единственный стол превратился в письменный. После завтрака следовало помыть посуду, чтобы не оставлять ее в общей раковине. К счастью, соседи вставали позже. К тому моменту, как Максим начинал мыть тарелки и сковородку, они занимали очередь в туалет и ванную, ставили на плиту чайники, кофейники, ковшики с яйцами.
Казавшиеся поначалу милыми соседи начали раздражать. Старик, первым встретивший их в квартире, громко сморкался, кашлял, отхаркивал слизь и смотрел телевизор на максимальной громкости. Молодая пара выставляла пакеты с мусором за дверь, и они днями кисли, дожидаясь, пока их вынесут. Женщина из комнаты напротив работала логопедом. По вечерам к ней приходили заниматься ученики. Она требовала соблюдения тишины, когда у нее занятия, и на любой шум высовывалась из комнаты и шипела на нарушителя. Соседские кошки начали линять, и, так как им разрешалось ходить по комнатам других жильцов, а Катя любила играть с ними, серая короткая и длинная рыжая шерсть заполнила тетину комнатку. Она липла к одежде, летала в ванной, попадалась в супе.
Сама тетя храпела. Максим просыпался от храпа и не мог уснуть, смотрел на кусок неба за окном. Если небо было безоблачное, светила одинокая звезда.
Пока Максим и Катя не свалились тете на голову, она откладывала деньги на отдельное жилье. Она много лет ждала субсидию на жилплощадь, рассказывала об этом часто и с удовольствием. Накопленные деньги тетя Галя планировала добавить к полученным от государства, плюс стоимость проданной комнаты на 6-й Советской, тогда можно купить двушку в спальном районе. А может, если хорошо поискать, – однушку в центре, тогда не придется много времени тратить на дорогу, да и к центру тетя привыкла. С другой стороны, везде требуются детские медсестры, работы и в спальных районах навалом..
Тетя обсуждала свои планы на кухне с соседями во время готовки. Те тоже рассказывали: «Вот продадим!», «Вот заживем отдельно!». Максим, если было время, присаживался на подоконник, смотрел во двор-колодец и слушал. Обсуждаемое будущее казалось приятным, даже грандиозным. Максим понимал, что некоторые соседи, скорее всего, никуда не переедут. Впрочем, он верил, что тетя осуществит задуманное, хоть появление племянников несколько отодвинуло ее планы. Она констатировала это с сожалением, но Максим никогда не чувствовал упрека в ее словах.
Часто, сидя вот так, он наблюдал за одиноким деревом во дворе-колодце. Двор был крошечный: пятачок с машинами, вазон для цветов и тополь. Скрытый от ветра, тополь жил в тепле, поэтому начал желтеть только к октябрю. Максим смотрел на опадающие листья, на окна. Дождь стучал по жестяному подоконнику, а жизнь на коммунальной кухне шла своим чередом.
Обсуждали переезд, цены на продукты и, конечно, военные новости. Со временем Максим понял, что были те, кто за, но немало тех, кто против. В их квартире все были за. Они обсуждали Мариуполь и Попасную, отход из Харьковской области, проклинали Ельцина, Зеленского, нацистов и Бандеру. Наши всегда были правы и по умолчанию – герои, враги имели волчий оскал, выглядели уродливо и вели себя бездушно.
Соседи по очереди подходили курить – на подоконнике стояла пепельница, а дым выдыхали в открытую форточку. Максим наблюдал, как клубы дыма уплывали наружу, и думал, что соседи относились к ним хорошо, потому что считали своими.
Разговор о жизни и войне заканчивался мгновенно, как выключалась плита. Раз – и всё. Суп готов. Максим головой понимал, но не мог осознать, что до сих пор люди прячутся от снарядов, прилетающих с обеих сторон. Только хотелось взять за руку всех, кто сидит в подвалах Донецка или Бахмута, и вытащить их прямо в питерскую коммуналку, к кухонным беседам. Там были страх и холод, здесь – кипящий суп, тополь, открытая форточка.
С мамой они созванивались часто. Говорили о простых вещах – оценках по русскому (надо же, пятерки!), литре и английскому. По английскому были трояки, но это неудивительно: в Мариуполе Максим учил его с пятого класса, а здесь – языковая гимназия, углубленное изучение с первого. Катя за полтора месяца получила только пятерки, чему мама сильно удивлялась.
— Какая молодец! Ожидала, что будет хуже. Ей диагноз ЗПРР только в прошлом году сняли.
— Ты же сама говорила, что она хорошо.. – Максим вспоминал слово.
— Скомпенсировалась, – подсказала мама. – Да уж. И все сама. Удивительный случай. Обычно такие дети выравниваются годам к десяти. Повезло нам с ней.
— Прикольная она, ага, – соглашался Максим.
Подобные разговоры повторялись из раза в раз, и маме не надоедало спрашивать, а Максиму – хвалить сестру.
Но однажды он спросил у матери: она за или против?
Мама вздохнула и ответила: