Страница 5 из 16
2 Фэллон
Оглушительный, величественный низкий звук пронесся по старому дому.
– И это воскресные «Пустые Заголовки»! Счастливого третьего августа! Берегите себя и помните: после трех утра никто не в безопасности!
А потом заиграло начало «Haunted Heart» Кристины Агилеры, и я сползла со скрипучей железной кровати.
За французскими дверьми моей новой спальни виднелось небо: по нему лениво ползли серые, пыльные облака. Я потерла глаза и сошла вниз по лестнице в том же темпе, что и эти облака, а также в такт обольстительному голосу Кристины – меня словно звал ее призрак.
По дому разносился хриплый кашель. Я завернула за угол: за небольшим столиком посреди масляно-желтой кухни с дымящейся чашкой кофе в руках сидел дедуля. Перед ним лежала газета. Дедушка уже оделся – в чуть измятую рубашку цвета слоновой кости, штаны цвета хаки и подтяжки. Из тапочек выглядывали рыжевато-зеленые носки в ромбик.
Правильная внучка поцеловала бы его в щеку, обняла бы и пролила немного слез – еще бы, впервые встретила дедушку! Наконец-то! Но я читала его письма. Бенни Гримальди был мрачным и не особо любил всякие нежности.
– Не стоит тебе тут сидеть. Отдыхал бы лучше, – непринужденно произнесла я, заходя на кухню, окна которой выходили на море.
Голос Кристины по радио сменили какие-то скрипучие мелодии.
Дедуля дернулся, поднял голову и опустил руку с помятой салфеткой, которой вытирал сухие губы. Я будто бы испугала его. Он смотрел на меня из-под полей своей рыжей федоры – долго, наверняка заметив во мне черты его единственной дочери. Сияющие карие глаза замерли, будто дедуля перенесся во времени на двадцать четыре года назад. Он словно бы увидел призрака.
А потом он опустил взгляд на газету.
– Пять буков, ни мертво, ни живо? – пробормотал он и поправил свои гигантские круглые очки, вернувшись к кроссворду.
Глупо было ждать, что он примется расспрашивать меня о дороге или поблагодарит за то, что приехала. В письмах дедушка жаловался на разносчиков, кидавших газеты, у почтового ящика, а не у входной двери, и на подростков, оставляли оставлявших бутылки на камнях за домом, и на Джаспера Эббота, который начал орать на вечере бинго в городской администрации. Дедуля насмехался над абсурдными предрассудками и традициями городка и его жителей, и каждую неделю я с нетерпением ждала его писем. Его собственные предубеждения раскрашивали мои серые будни.
Я повернулась и посмотрела на высящиеся на столе горы тарелок, кухонных и винтажных гаджетов и коснулась кофейника – еще теплый или нет?
Пять букв, ни мертвое, ни живое.
– Зомби.
Я открыла один из желтых ящичков. Где тут кружки?
– Кофи дерьмовый, – предупредил дедушка и снова раскашлялся – ужасно и мокро. – Луче тебе в город сгонять. Но толь не в ту столовку, они что-то кладут в свой кофи. Луче в «Бин». Толь кружку возьми. Им не нраятся незнакомцы. Закажь несколько стейков, раз уж поедешь. И держь в себе. А то кожа да кости.
Я повернулась к нему.
– Я не…
– Что ты десь забыла, лучик? Я тя не звал! – рявкнул он, не дав мне договорить.
Снова закашлялся, а потом поднес салфетку ко рту и продолжил:
– Не нужна ты тута.
Я приподняла брови… вот это удар.
Старик признался, что ему нехорошо, оставил инструкции о том, как добраться до Плачущей Лощины, даже оставил для меня в почтовом ящике ключ. И раз это не считается за приглашение, то зачем же все это делать? Может, он забыл о том, что писал мне в последнем письме? Может, вообще пожалел о том, что послал его? Может, ему еще хуже, чем я представляла. Может, он начал забывать вещи…
– Что ж, но я уже тут и уезжать не собираюсь. Мы здесь вдвоем. Из всей семьи у меня остался только ты, так что давай-ка попробуем ужиться, идет?
Дедуля закашлялся и пробормотал.
– И надолго? Я Джоне позвоню, у него для тя работенка есть в похоронке, займешься хоть чем. Не знаю, почему те мертвяки нраятся… Жуть, как по мне… Но те нужна работенка… и у Джоны она есть…
Я всегда хотела стать косметологом, но потом Мариетта умерла, и планы изменились. На похоронах няня лежала в открытом гробу: я была единственной гостьей, но она была рядом со мной. Ее дух стоял там же, и мы обе пялились на труп, который совсем на нее не походил. – Накрасили просто ужасно. Тогда я впервые увидела мертвое тело, а мне только и хотелось, что стереть ярко-красную помаду большим пальцем, достать из сумочки из змеиной кожи собственную, от «Мак», и самой нарисовать форму ее губ. Тогда я и поняла, чем буду заниматься.
Гробовщик – тоже призвание.
В смерти была своеобразная красота – как в увядшей розе с хрупкими лепестками. Зачаровывающая, безвременная красота. Заклинание. Самая старая сказка. Замершие в руинах истории.
Совсем как те, которые Мариетта рассказывала о Плачущей Лощине.
– Скажи ему, что с семьями я общаться не буду.
Я такая неловкая в вопросах проживания горя, что порой кажусь неискренней – что для бизнеса просто ужасно. Но пусть так.
– Агась. С Джоной обсудишь, – ответил дедуля.
У самой стены забитого до отказа шкафчика я наконец-то нашла кружку.
– Спасибо, дедуль.
Старик покачал головой и пробормотал:
– Зови меня Бенни. Все тута зовут меня Бенни.
Я усмехнулась.
– Буду называть тебя Бенни, если перестанешь называть меня «лунным лучиком».
Дедуля нахмурил густые брови.
– Буду звать тя как хочу, черт дери.
В словах его скользнула улыбка – еще одна морщинка в уголке губ. Я еще только разгадывала этого человека, но, может, он все-таки был мне рад.
– Я поговорю с директором похоронного дома. А теперь скажи-ка, что твой доктор говорит про кашель? – Я налила кофе в кружку с надписью «НАСТОЯЩИЕ ЖЕНЩИНЫ ВЫХОДЯТ ЗА КОЗЛОВ». Должно быть, она принадлежала бабушке.
Дедуля схватил со стола карандаш и наклонился над газетой, заполняя кроссворд. Я облокотилась на стойку и скрестила ноги. Поднесла кружку к губам.
– Ты ведь ходишь к доктору, да? – с нажимом произнесла я прямо в кружку кофе.
Дедушка застучал ластиком по столу – как ребенок, который пытался избежать ответа на вопрос.
Он скосил на меня взгляд, и я пожала плечами.
– Ладно. Сама ему позвоню.
Дедуля откинулся на стуле и наставил карандаш на меня.