Страница 4 из 16
Дедуля жил на побережье, в историческом сине-зеленоватом доме, двор которого выходил на морские скалы и открытое море. Прежде я видела этот дом лишь на старых фотографиях, которые лежали на чердаке дома в Техасе. Мариетта, моя няня, однажды нашла меня там на полу. И я спросила ее, вернемся ли мы в дом с фотографий – в дом из ее историй.
– Ты не сможешь вернуться, пока в тебе не будут нуждаться, лунный лучик, – ответила она, опустившись на колени и забрав у меня фотографии.
Мариетта была безумной старушкой с бархатистой кожей, черными маленькими глазками и сильным кенийским акцентом. Вечера она проводила на веранде, качаясь в кресле и попивая из кружки «Московский мул»[3]. Глаза ее темнели от ужасных видений.
Большинство людей нас боялось: ходили слухи, что подходивших ко мне мальчишек проклинали. В старшей школе детишки старались меня не злить, потому что боялись, что ведьма-няня начнет колоть булавками куклы, если мне кто слово не то скажет. Я эти слухи не пресекала – не после того, что случилось. К тому же какая-то часть меня верила в то, что это и не слухи вовсе, а чистейшая правда.
Как дедуля и написал, в почтовом ящике меня ждал ключ. Я припарковалась на улице и оставила вещи в багажнике до утра. Жуткую тишину разбавлял шум ударяющихся о скалы волн. Я подошла к крыльцу и замерла, почувствовав на себе чужой взгляд. Такой, что волоски на коже зашевелились.
И неуверенно оглянулась.
Какая-то высокая и худая женщина стояла на крыльце соседнего дома – на ней не было ничего, кроме потрепанной белой ночнушки. Седые волосы ниспадали с плеч, длинные когтистые пальцы сжимали перила. Темные глаза вперились в мои, и я замерла. А потом заставила себя поднять руку и слегка махнуть ей, но старуха не перестала прожигать меня взглядом. Она лишь сильнее сжала пальцы на перилах: под словно бы эфемерной кожей вздулись синие вены. Будто только руки не давали ей улететь вместе с легчайшим порывом ветра.
Я поспешила в дом. Вырвавшийся из дверной скважины, порыв ветра, холодил пальцы. Я вставила ключ – тот подошел как влитой, – и новый порыв разметал мои белые волосы. Оказавшись внутри, я захлопнула за собой тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, закрыв глаза и втянув ртом воздух. Пахло тут старостью и плесенью.
Добралась. Я наконец-то доехала до дедули, и казалось, будто я оказалась в Дюма Ки[4] – каком-то выдуманном месте, о котором ты читал лишь в книжках.
Внутри дома оказалось холоднее, чем снаружи. Коленки задрожали: одного слоя черных чулок и шорт не хватало для противостояния такой погоде. Но, даже несмотря на дрожь, я чувствовала себя как дома.
Я заперла дверь.
Лязг колокольчиков пронзил тишину, и я дернулась. Распахнула глаза и тут же увидела огромные напольные часы из вишневого дерева: они отбрасывали в фойе монструозную тень. В ушах зазвенело, я откинула голову назад и заправила спутанные волосы за ухо, слегка засмеявшись про себя.
Звон стих, и старый дом ожил.
Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, и под ногами заскрипели старые доски, а потом скрип этот будто бы пронесся по стенам и с резким, тяжким вздохом пролез в приоткрытую дверь спальни сразу за прихожей. Я прошлась на цыпочках по доскам, чтобы заглянуть внутрь… а потом распахнула дверь.
Внутри с широко открытым ртом спал мужчина, о котором я знала лишь из писем – ими мы обменивались на протяжении последнего года. До того я и понятия не имела, что у меня вообще есть живой родственник. Когда я получила первый конверт с надписью «Плачущая Лощина», то подумывала его выбросить. Но любопытство – мой криптонит. Стоило пробежаться взглядом по первым словам… лунный лучик… и все изменилось.
Лившийся из окна лунный свет падал на старика и охватывал его спальню. Дедуля лежал на спине, чуть приподняв верхнюю половину туловища. Кожа его свисала с костей, словно растянутые резинки. Он был старым и покрытым морщинами и чуть ли не сиял в тусклой комнате, окруженный антикварной мебелью и темно-зелеными обоями. Стену перед кроватью украшали федоры и кепки газетчиков. В стеклянном стакане на столике рядом с кроватью плавали вставные зубы, рядом лежали очки в роговой оправе. Я оперлась на дверной косяк, чтобы хорошенько все рассмотреть.
Густые брови дедули были чуть темнее серых клочков волос, торчавших из его головы. Он громко всхрапнул – словно прочищал горло. Затем закашлялся, а потом шумно задышал, приоткрыв рот. Я знала его не то чтобы хорошо, но с каждым вдохом – таким, словно он давался дедуле труднее, чем все остальное на этом свете, – челюсть моя сжималась все сильнее, и сердце сдавливало все туже.
Он не признался в том, что болен, пока не стало совсем плохо. Последнее письмо привело меня сюда. Ему не нужно было говорить об этом, но это письмо показалось мне странным… словно крик о помощи.
Дедуля болел и не хотел уходить на тот свет в одиночестве.
Вот только он не знал, что я тоже была одиночкой.
– Я здесь, дедуль, – прошептала я в темноту. – Я наконец-то дома.