Полудницы

Глава 17

Монахиня

София драила железной мочалкой очередной котел, покрытый копотью. Пена плескалась на дне в такт ее движениям, и вода мочила рукава. Кожа на руках покраснела, плечи ныли от усталости. Она бросила короткий взгляд на оставшиеся котлы и снова принялась за работу.

Ей хотелось снять платок, повязанный вокруг головы. В трапезной было слишком жарко. Но в платке было все же лучше, чем в апостольнике, который закрывал шею и ниспадал на плечи. София до сих пор так и не привыкла к новому облачению, но радовалась тому, что не изнывает от жары под длинными черными одеждами.

Губы ее начали повторять молитву, и она почти перестала замечать усталость и скуку от монотонности работы.

Сестра Варвара вошла тихо, как мышь, и позвала Софию по имени.

Сначала инокиня не услышала ее из-за шума воды. Затем обернулась. И вздрогнула.

– Ты меня напугала, Варвара. Уф! – Она села на табурет и внимательно посмотрела на вошедшую.

У сестры Варвары в лице действительно было что-то мышиное. Апостольник ей не шел. Черная ткань делала ее лицо маленьким и немного забавным. София так и не отвыкла думать об этом, когда говорила с ней. Она посмотрела в окно, чтобы отвлечься. Вдалеке под палящим солнцем росли пихты. Софии казалось, что даже здесь она ощущает их душистый хвойный запах.

Сестра Варвара молчала, будто не она вошла в трапезную, а к ней в келью пришли гости.

София устало улыбнулась:

– Пришла помочь мне с котлами? Я оставила тебе, родная, вон тот самый большой. – Шутить в монастыре никто не запрещал. Когда она только пришла сюда, первые полюбившиеся ей сестры отличались хорошим чувством юмора. Но не у всех получалось радоваться.

Варвара даже не улыбнулась. Она, наверное, слишком много лет думала о том, что нужно говорить, а что нет, что нужно и чего не нужно делать. Интересно, в какой момент она решила, что улыбка – это плохо? А может, ее просто мучает жара? Вот и все.

– Дать тебе попить?

Варвара облизала губы и отрицательно покачала головой.

– Тебя матушка вызывает, сестра. Идем. Только переоденься сначала.

«Вызывает. Зачем? – подумала София. – Что еще я такого натворила?»

Она пошла в кладовую и переоделась в черный подрясник. Вынесла воду Варваре.

– Пей. В такую жару нужно пить понемногу.

Варвара кивнула и сделала жадный глоток из жестяной кружки:

– Спасибо.

– Идем. Надеюсь, мне не дадут задание чистить еще десяток котлов.

– Работа в монастыре – это высшее служение, – отчеканила сестра Варвара. Она была младше Софии, но жила здесь гораздо дольше.

– Наверное, – вздохнула София. – Но я перемыла слишком много посуды в своей жизни. После седьмого котла перестаешь думать вовсе.

Они поднялись по извитой лестнице, вырубленной прямо в скале, и пошли по узким лабиринтам коридоров мимо дверей, ведущих в кельи.

София слышала только звук собственных шагов и мышиную поступь Варвары. Она любила тишину, которую рождали пустые коридоры монастыря. Эта тишина не мертвая, а живая, волнующая, создавалась усилием людей, в одиночестве делающих за дверями своих келий общее дело. Ей нравилось, что здесь никогда не бывало жарко, стены сохраняли прохладу и не впускали полуденный зной.

Они подошли к дверям игуменьи Серафимы и сказали почти в один голос: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас».

Из-за двери сразу донесся низкий мелодичный голос: «Аминь».

Сестра Варвара странно посмотрела на Софию, как бы давая понять, что раз уж она привела ее сюда, значит, первой должна была сказать слова молитвы. София растерянно улыбнулась в ответ.

Варвара раскрыла дверь в келью, первой вошла и сказала с порога:

– Мать Серафима, я привела сестру Софию, как вы и просили.

Игуменья стояла у крохотного окошка, расположенного выше ее головы в стене. Яркий сноп света пробивался через стекла и падал на край старинной иконы Спасителя. Серафима чуть повернулась и сказала:

– Хорошо, Варвара. Спасибо. Иди к себе.

Монахиня поклонилась и вышла. София шагнула вперед, любуясь игрой света и чувствуя необыкновенный покой, который царил в келье матери Серафимы.

Игуменья повернулась и приветливо улыбнулась. Ей было уже за сорок, как и Софии. Апостольник окаймлял ее лицо, делая его одновременно строгим и красивым. Бледную и матовую, как бумага для пастели, кожу, оживляли большие синие глаза. Когда игуменья говорила с человеком, ее взгляд редко изучал лицо собеседника. Чаще она будто бы глядела глубоко внутрь себя. Софии нравилось наблюдать, как Серафима двигается и говорит – никакой показной одухотворенности, просто человеческое лицо, хранящее след долгого разговора с Богом.

– Я должна попросить у тебя прощения.

– За что, матушка?

– Садись, не стой, ты устала, – Серафима указала ей на стул. – Прости меня за то, что я тебе не поверила.

София пожала плечами, посмотрела на свои красные руки.

– Не переживайте, матушка. Вы не виноваты. Я рассказала сестрам про этот нелепый сон, смутила их, а они пересказали вам. Буду держать язык за зубами. И потом, разве я не знала, что к снам надо относиться осторожно…

– София, – прервала ее игуменья. – Это не пустой сон, как ты говоришь. Это вещий сон.

София замолчала. Озадаченно подняла бровь.

«Интересно, как апостольник смотрится на мне? Делает мое лицо серьезным или смешным?» Она уже забыла, когда в последний раз смотрелась в зеркало. Впрочем, она здесь не для этого.

Пока она в качестве послушания мыла котлы, в деревне кто-нибудь из больных остался без ухода. В любом случае София чувствовала себя виноватой. Тогда почему матушка просит у нее прощения?

– Можно узнать, почему сон вдруг стал вещим?

– Потому что мы видели

их

. Горящие ярким светом фигуры женщин, блуждающие по округе. А сегодня утром к воротам храма приходили вооруженные люди и расспрашивали, что мы заметили необычного за последние дни. Очень настораживает их вид. Они не военные. Ты бы сразу отличила их от обычных солдат.

София сжала губы, уставилась в пол:

– Что это значит?

– Значит, или кто-то морочит нам голову, или случилось что-то страшное, что эти люди тщательно хотят от всех скрыть, или… – она запнулась, – знамение… Тут имеет значение твой сон. Почему именно тебе приснились тени, стоящие с мечами у ворот, и светящиеся фигуры, устроившие в монастыре пожар?