Полудницы

– Да, «рассыпаны по миру».

– Ха! Хорошо, что я не знаю, кто из них сейчас чем занят, а то бы бегал по лесам и полям, как ты!

Наемник махнул рукой и пошел обратно к автомобилю. Илий покачнулся, оперся на перила.

– Эй, Векса!

– Что?

– У тебя еще есть время?

– Немного.

– А фонарь?

– Найдется и фонарь.

– Если пойдешь по тропинке через тот холм и войдешь в лес, то скоро наткнешься на двоих ваших, которые ушли по ягоды. Кажется, на них напал оборотень. Оба ранены и, скорее всего, сейчас пытаются прийти в себя. Забери их.

– Ты сказал вовремя, доктор. Завтра все мы уезжаем отсюда. В этих краях вы еще долго не увидите людей с оружием. Что-то еще?

– Да. Один из них хочет меня убить.

– Каланча… Вы еще легко отделались.

– Не так уж легко.

– Не беспокойся. Я прослежу, чтобы он покинул Адыгею вместе с нами. Но вечно следить за ним я не могу. Так что будь начеку, доктор. Такие, как он, помнят обиду долго.

Он еще раз махнул рукой, и его коренастая фигура растворилась в тумане.

– Возвращаемся… – сказала Гульшан.

Илий вздрогнул от ее тихого голоса. Вязкий туман обступил их со всех сторон, и если бы не тропинка, им никогда бы не дойти до монастыря. Сырая пелена таяла, расходилась, вдалеке блеснул теплый огонек.

Триста шагов отделяли его от дочери. Он шел в этом тумане и раньше, вчера, позавчера, всю жизнь – не зная, куда идет, не зная, кого спасает.

Он шел, потому что неизведанное – это смерть. В конце пути туман обязательно приоткроет занавес и под ним – разгадка, ответ. Плохой или хороший, печальный или радостный – неважно. Главное, знай себе иди за ответом, за ясным утром, в котором очертания предметов любимы и знакомы…

– Илий!

– Да…

– Вы спите на ходу.

Его пальцы ощутили грубое дерево и холодное железо монастырских ворот. Ночь, вокруг все еще ночь.

Гульшан постучала. Откуда-то сверху донеслись приглушенные голоса, словно кто-то катался по волнам. В щелях забегали огни. Заскрипел засов. Дверь поддалась.

Старая монахиня с сеточкой морщин вместо губ поманила их за собой, поднимая повыше лампадку. Они прошли узкий мрачный коридор, еле переставляя ноги, и тут же перед ними расцвел огнями и красками монастырский двор, полный свечей, людей и глаз, которые, не отрываясь, смотрели на вошедших.

Быстрая худая фигурка отделилась от толпы и с размаху бросилась на доктора, обняла костлявыми руками, ткнулась грязными, пахнущими дорогой волосами доктору в подбородок.

– Дэн…

– Как… Я думал…

Парень тихо заплакал. Илий взлохматил ему волосы, прижал крепче. Гульшан ласково погладила Дэна ладонью по щеке.

– Все прошло. Все позади.

Подросток обернулся на ее голос, разглядел красную полосу на шее, открыл рот, но ничего не смог произнести, взял ее руку и поцеловал раскрытую ладонь, прижал к щеке. Девушка не сопротивлялась. Она тоже плакала. Уже второй раз, в том же саду, сама не зная, почему.

Когда Илий поднялся в гостевую комнату, Зарина уже спала.

Он стоял и смотрел на ее румяное лицо со светлыми завитушками, прилипшими к вспотевшему лбу. Пошевелишься, издашь громкий звук, и мираж растает.

– Она – маленький герой – услышал он шепот за плечом.

Гульшан стояла в комнате – как давно, он не знал.

Доктор облизал губы:

– Сильно… она была напугана?

– Как любой ребенок, оказавшийся без родителей в незнакомом месте.

– Эти воспоминания, – Илий тяжело опустился на стул. – Они останутся на всю жизнь.

– Некоторые ученые считают, – прошептала Гульшан. – Что дети помнят себя только с четырех.

– Ученые, – пробормотал Илий. – Что-то я им больше не доверяю.

Они переглянулись и беззвучно рассмеялись.

– Все, доктор, – девушка подняла его со стула. – Будьте послушным мальчиком. Пора отдыхать. Вы ляжете здесь или в соседней комнате?

– Здесь, – сходу ответил Илий.

Гульшан сощурилась.

– С ней больше ничего не случится, не волнуйтесь.

Он кивнул:

– Сегодня ночью точно не случится.

За окном пел колыбельную сверчок. Из окошка лился ночной воздух, пахнущий цветами и свежей листвой. Илий с трудом оторвал взгляд от лица дочери, повернулся.

– Гульшан, я хотел сказать…

Дверь тихонько скрипнула.

Илий сел на матрац и, несмотря на усталость, еще долго не мог заснуть. Он глядел, глядел, а туман таял и расступался.