Страница 70 из 72
Глава 24
Ночная гостья
— Нет, — я сказал это сразу и без раздумий, и не потому что зрил грядущее.
Просто… царь-контрреформатор, который умрет через пару месяцев без всякой бомбы и знает это, и больше всего на свете боится оставить наследнику какой-нибудь бардак… и тут ему предлагают полностью перекроить устройство Российской Империи, задачу не на годы, на десятилетия — что может пойти не так?
Наступила тишина. Не та, что бывает, когда собеседник задумался. А та, что бывает, когда в комнате только что должен был разорваться снаряд, но почему-то не разорвался.
Князь не шевелился. Даже веки не моргали. Я видел, как под скулой заходил желвак — раз, другой, третий. Потом он медленно, очень медленно переложил с места на место медвежонка-пепельницу, бронзового Александра и чернильницу — словно выстраивал их заново, в новом, только ему известном порядке.
— Значит, — произнёс он наконец, и голос сел, пришлось прочистить горло, — значит, я всё это затеял зря?
Он поднял на меня глаза. В них больше не было ни весёлости, ни хищной искры. Только усталость. Бесконечная, серая, похоронная усталость.
— Два года, — сказал он глухо. — Два года я тащил этот воз. Шуваеву палки в колёса ставил. Толя ублажал. Дочь под венец толкал, хотя она ночами плачет. И всё — коту под хвост?
Он встал. Прошёлся к окну, отдёрнул портьеру, посмотрел на улицу. Секунду. Другую. Потом резко обернулся.
— А вы откуда знаете, Ян Каземирович? — В голосе прорезалась сталь. — Вы откуда знаете, что Государь не примет? Вы при дворе не бывали. С министрами не советовались. Смородин вас назвал Ангелом, но Ангел — это…
— Это я, — перебил я. — Знаю. И Смородин, уходя в монастырь, не сочинил ни слова.
Князь сощурился.
— Докажите.
— Я не цирковой медведь, ваше сиятельство, дар показывать за кусок сахара. — Я сам не ожидал от себя такой дерзости, но слово вылетело раньше, чем я успел прикусить язык. — Но скажу вам вот что. Вы спросили — я ответил. Если вам нужен не ответ, а представление — позовите шарлатана с балагана. У них колоды пестрее.
Князь смотрел на меня долго. Так долго, что я начал считать удары собственного сердца. Потом вдруг хмыкнул — коротко, зло, без тени веселья — и сел обратно в кресло.
— Убирайтесь, Ян Каземирович.
— То есть?
— Вон, — он махнул рукой в сторону двери. — Идите. Отдыхайте. Пейте, гуляйте, в карты играйте. Но чтобы через три дня вы были свежи как огурчик и готовы работать. — Он нажал кнопку звонка. — Я не отказываюсь от Манифеста. Если Государь не примет его по доброй воле — примет по необходимости. А вы мне в этой необходимости поможете.
В дверь заглянул лакей.
— Проводите господина Залесского в голубую гостиную. Пусть принесут обед и бутылку коньяку. — Князь повернулся ко мне в последний раз. — И не вздумайте снова сбежать, Ангел. Ксения завтра утром будет работать с вами. Она в вас не разочарована — я ей уже рассказал. А вот я… — Он усмехнулся, и в усмешке этой было столько горечи, что я поёжился, — я пока не решил.
Лакей отступил на полшага, пропуская меня к двери.
Я не шевельнулся.
Его Сиятельство, было, углубился в бумаги… но тут до него дошло, что я по прежнему мозолю ему глаза, вместо того чтобы подскочить и на полусогнутых бежать, исполнять такой приятный приказ: пить и гулять, а для начала — обедать.
Обед — это было и правда, славно. Кроме кваса мне тут ничего не поднесли, а время было за полдень, и как бы не к вечеру…
— Я сказал… — начал он.
Я почтительно кивнул. Показывать польский гонор сейчас было не время, и так показал все что можно и нельзя:
— Ваше Сиятельство, я вас услышал и готов служить со всем тщанием. Только один небольшой момент бы уладить.
— Момент? Какой еще момент… Или — господи, вы что, намекаете на деньги? — изумление Трубецкого было таким сильным и искренним, что я проглотил все пошлые анекдоты, которые полезли на язык.
…Нет, грабитель Ангел будет работать за идею!
— Деньги — вещь хорошая, — сказал я, — но в данном случае речь не о них.
— Тогда о чем? Ведь не о… Ксении же, прости Всевышний? Даже вы, с вашей безграничной наглостью, не стали бы требовать, чтобы я оплатил своим единственным дитем ваш провидческий дар. Тем более… без гарантий.
Последние слова вырвались у него помимо воли, князь прикусил язык, но было поздно. Слово не воробей.
— Вот как раз о гарантиях… Я помогу Ксении Андреевне так переписать манифест, что он ничего не потеряет в своей сущности, но будет гораздо благосклоннее принят государем (это называется, маркетинг, борода, но тебе я об этом не скажу, считай это чудом Господним. Очередным). Но я хочу получить складень назад. Не насовсем, — перебил я сам себя, увидев волну гнева в его серых глазах, — только до дня Х.
Левая рука князя выбила замысловатую дробь по столешнице, а взгляд приобрел некоторую ошалелость.
— Вот как… А знаете, господин Залесский. Я ведь только сейчас поверил Григорию. ИнАче думал: и ловкий же мошенник этот Ангел… но вы и в самом деле зрите грядущее. — Он качнул головой и серьезно посмотрел на меня, — что помешает мне содрать с вас шкуру после приезда Государя?
— Не понадобится, — так же серьезно ответил я. Поднялся, поклонился князю и вышел.
И только на лестнице понял, что у меня дрожат руки.
* * *
Граве сидел у окна, пододвинув лампу поближе к плечу — старый, в кожаном переплёте том. Степаныч топтался в дверях минуты три, прежде чем тот поднял голову.
— Вы ко мне, Никита Степанович?
— Простите, господин профессор, — Степаныч переступил с ноги на ногу, — не спится мне что-то. Думаю, дай пойду к умному человеку, может, посоветует.
Граве отложил книгу корешком вверх, не закладывая страницы, и жестом пригласил сесть на лавку напротив.
— Садитесь. О чём совет?
Степаныч сел, помял в руках картуз, положил на колени.
— Дело такое, господин профессор… не знаю даже, как и сказать. Вроде и страшно, а вроде и глупость несусветная.
— С чего страшное начинается — с того и говорите, — голос у Граве был ровный, спокойный, как у врача, который выслушивает жалобы.
— Ну… — Степаныч понизил голос, хотя в доме все спали, — откопали мы тут под землёй одну вещь. Точнее, не мы, а Ванда моя, когда за водой ходила в подземный ход. Я уж ей наказал: не шляйся, куда не след. А она баба любопытная, ох, любопытная… Ну да ладно.
— Что за вещь? — Граве чуть подался вперёд. Никакого напряжения, только участливое внимание.