Страница 67 из 72
Глава 23
Куда делся Смородин
…Нет, я точно поверю в Злой Рок, который мешает мне нормально объясниться с Ксенией. Наедине. Без толпы мамок, нянек и революционно настроенных соратников. Потому что едва я повернулся, чтобы следовать за Марией Гавриловной, как послышался стук копыт конной упряжки, очень отчетливый на этой тихой улице, и затих он точно перед воротами особняка.
День выдался жарким и как раз сейчас солнце стояло в зените, выбеливая резные наличники и заставляя стёкла в высоких окнах слепяще сверкать. Воздух дрожал над булыжником, смешивая запахи нагретой олифы, полыни с пустырей и свежего сена.
Пролётка — лёгкая, открытая, без верха — лихо подкатила к кованым воротам. Кони, серые в яблоках, шли ходко, несмотря на духоту; их спины лоснились от пота, а хвосты и гривы были мелко заплетены в косички — от мух. Соседские мальчишки, игравшие в бабки за углом, проворно отбежали в тень амбара.
Стук копыт и звон бубенцов разнеслись по двору. Тучный дворник, дремавший на лавке под навесом, вскинулся, натянул картуз и бросился к створам. Те послушно, без скрипа (летом петли смазывали дёгтем), разъехались в стороны, являя взгляду зеленый, ровно подстриженный, почти английский газон и раскрытые настежь окна дома.
Пролётка въехала в спасительную тень от двухэтажного особняка. Кучер, молодой парень в синей рубахе-косоворотке, ловко соскочил на землю, придержал стремя и, пока седок не вышел, принялся привычно отстёгивать постромки. Кони радостно всхрапнули, замотали головами, отгоняя слепней.
Я покрутил головой: Мария куда-то исчезла, умная девушка. Поняла что их с хозяйкой план сорвался и побежала на доклад… кажется, пора и мне последовать хорошему примеру и куда-нибудь рассосаться. Хоть за угол, что ли. Вот только уже не успеть!
До ближайшего угла было почти полквартала, а человек, который стоял столбом и вдруг решил, что куда-то ужасно спешит… это всегда подозрительно. Я привалился спиной к забору, засунул руки в карманы и состряпал взгляд, максимально скучающий и незаинтересованный.
Дверца отворилась. Из пролётки выбрался хозяин — невысокий, сухой мужчина с прямой осанкой, в шерстяном, не смотря на жару, глухо застегнутом мундире. Лицо его было красным и недовольным, и тут я его понимал. Жара, да мухи, да обеденное время — и тут тебя куда-то срывают при полном параде, будешь тут недовольным жизнью.
Он оглядел двор, умытый солнцем, услышал звон посуды из открытой кухни и глубоко вздохнул:
— Распрягай да воды дай им, жара-то какая…
Из сарая, на ходу оправляя на себе фартук, подбежал, белобрысый парень, хватая под уздцы вспотевших коней. Те уже тыкались мордами в его карман, выискивая краюху. А хозяин направился к дверям, и я, было, решил что все в порядке. Сейчас князь войдет в дом, пролетку загонят в сарай, суета стихнет… а через четверть часа или чуть меньше снова появится Маша.
Вот только этот человек, похоже, имел глаза вокруг головы.
Он не смотрел на меня! Я был готов поклясться хоть на Библии, хоть на любом из 11 томов «Истории государства Российского» (12 том, опубликованный уже после смерти Карамзина, и дописанный не им, мы, историки, дружно считали апокрифом).
Князь не поворачивал головы в сторону моей, странной и неуместной фигуры. Но проходя в двери, на секунду задержался и что-то бросил лакею. Тот исполнительно кивнул и быстро направился прямиком ко мне, на ходу закатывая рукава…
* * *
Дворник принёс медную лохань, поставил в маленькой комнатке рядом с кухней — там, где мылась прислуга по субботам. Горячую воду доставили в двух вёдрах, холодная стояла в жбане.
— Располагайтесь, — сказал он мне, кивнув на дверь. — Там на стуле рубаха — моя, но чистая. Не побрезгуйте.
Я остался один, и с невероятным, почти животным удовольствием стянул пыльный, пропотевший и грязный сюртук, и опустил руки в тёплую воду. Мочалка пахла лыком и лёгкой горечью, мыло было серым, жирным на ощупь. Я намылил голову — пришлось дважды, потому что первая пена ушла почти чёрной от пыли.
Честно, я думал, что лакей идет меня бить и даже начал примериваться, как лучше дать сдачи. А в итоге оказался приглашенным в дом. Меня напоили мягким хлебным квасом прямо с ледника, отвели в эту божественную мыльню и даже чистую рубаху приготовили, правда с чужого плеча… Но тот, кто не раздевался почти пять суток, меня поймет.
К мытью я приступил как к молитве, меня не смущали и не тревожили ни снующие мимо слуги обоих полов, ни отсутствие шампуня и геля для душа. Если этот Мишка еще и бритву принесет… да пес с ним, хотя бы остро наточенный топор — я его канонизирую, и плевать, что не имею права. Щетина лезла внаглую и немилосердно чесалась.
Для мытья головы мне любезно выделили два яичных желтка, разбили их в миску и долили воды. Бритва тоже нашлась, вполне приличный «Золингер», интересно, из чьих запасов? Вся дворня тут, насколько я успел заметить, носила бороды, а сам князь свою растительность на лице наверняка правил у цирюльника… неужели мне отжалели вещь одного из погибших сыновей? Да нет, не может быть. Гостеприимство, даже русское и княжеское, должно иметь пределы!
Здоровенная баба, обращая на меня внимание не больше, чем на ухват в углу, или горшок в печи, внесла и положила на табуретку сложенное стопкой свежее белье, домашние штаны и льняное полотенце с грубоватым узором.
Следом появились сапоги, не новые, но крепкие — и я возвел добрую и понимающую женщину в ранг ангелов небесных, мысленно усадив ее у божьего престола только чуть ниже непорочной Беатриче. Штиблеты клятые надоели мне хуже смерти, если сапоги отнимут назад, я из этого гостеприимного дома лучше босиком уйду, благо, погода позволяет.
* * *
Лакей, вышколенный так, что впору отдавать ему честь, как фельдмаршалу, провел меня по лестнице на второй этаж, мимо пустой сейчас столовой, мимо двух запертых дверей, приоткрыл третью, получил разрешение и отступил на пол шага.
— Присаживайтесь, Ян Каземирович, — князь смерил меня странным взглядом, в котором смешались удивление и некоторая брезгливость, и указал подбородком на венский стул, напротив стола. — Отчего вы не дождались моих людей, позвольте полюбопытствовать? Они прибыли, как была договоренность у нас… Можете мне не верить, но я не часто организую побег арестанта и у меня были определенные сложности.
Под жестким взглядом я поежился.