Страница 65 из 72
Мелкий первым сорвался с места, даже не оглянувшись. Остальные порснули за ним, только пятки засверкали. Пятый, с ниткой в руке, тоже бросил бечёвку и кинулся к забору, запутавшись в собственных портках. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.
Поле боя осталось за нами.
Именно за нами, не за мной: мальчик никуда не двинулся. Вытирал лицо рукавом, размазывая кровь ещё больше, и смотрел на меня — в глазах было и облегчение, и опаска, и ещё что-то, чего не сразу понял. Он не собирался убегать.
Он смотрел на то, что я продолжал держать в руке. Нет, не на хворостину, ту я бросил на землю и штиблетом придавил.
— Отдайте, — голос был хриплый, но твёрдый. — Это не ваш змей, дяденька.
— Это вообще не змей, — заметил я, — это позорище. Если бы я такое наваял, мне бы батя грабки на бантик завязал, и сказал, что так и было. Никакого понятия об аэродинамике…
Мальчишка встрепенулся и мгновенно забыл про разбитый нос.
— А вы это… понимаете? Про аэро… что?
— Аэродинамика, — повторил я, присаживаясь на корточки, — это чтобы змей летал. Первым делом надо вот эту дрянь оторвать к черту, — тряпка полетела на землю, — ну и рейки, конечно… они бы еще целое еловое полено взяли! А вот бумага хорошая, только лист слишком большой, надо оторвать вот…
— Нет! — рука мальчишки метнулась вперед, — не нужно рвать. Это важное. Я отнести должен в одно место. Я туда и нес, а тут эти… Вы мне дайте его, дяденька и я побегу уже.
Я посмотрел на него очень внимательно, чуть помолчал, ожидая, пока леска натянется до упора и грамотно подсек:
— Другую бумагу достанешь? Не такую важную. И рейки потоньше.
— И пакли на хвост, нормальной, — закивал пацан, — да легко.
— Ну тогда пошли. Провожу куда ты там бежал со своим важным, а то вдруг эти архаровцы следят.
— Они могут, — мальчишка пожал плечами, — это Антипа Лысого шайка.
— Лысого? — натурально удивился я, не без труда подстраивая свой шаг к шагу мальчишки, — он же вроде вполне себе белобрысый… если это тот, на кого я подумал.
— Правильно подумали, дяденька. Только раньше он лысый был, его тетка из-за вшей побрила. А сейчас назад оброс.
…Ну, одной загадкой меньше. Теперь бы еще понять, как к этому юноше попала страница из абсолютно секретного дневника «Триконы».
— А зовут-то тебя как, герой?
— Павлушка, — отозвался тот и непринужденно спросил, — А вас?
— А меня Антон… то есть Ян.
Вот так рушатся мосты, так крошится печенье. Больше месяца держался безупречно, а в разговоре с мелкотой расслабился и прокололся как лошара. Будем надеяться, что Павлушка ничего не запомнит… вот только вряд ли. На кретина он был не похож.
А обстановка вокруг, меж тем, переставала мне нравится. Потому что заворачивали мы прямиком в тем места, куда соваться мне б не стоило.
— Слушай, Павлушка, а нам далеко идти то? — спросил я, надеясь, что ошибся и мы сейчас свернем, не доходя до т-образного перекрестка.
— Да уже почти пришли, — ответил он просто. — Вон в тот дом.
Я поднял глаза. Особняк на тихой богатой окраине, двухэтажный, с мезонином, кованой оградой и чугунными львами у ворот был тем самым, мимо которого я еще утром решил не ходить. Во избежание, так сказать… Да, а поручение-то пацан, похоже, не выполнит. Ему ведь, небось, велено письмо в руки хозяину отдать, или доверенному лакею… тому же Сашке. И ответа дождаться, это обязательно.
Вот только хозяин то пропал. И знал я это из самого достоверного источника — от тех, кому Смородин был еще нужнее, чем мне.
Вот как бывает, вот как выходит. Кто-то теряет, кто-то находит… И как после этого не верить в божий промысел? Выходит, я не случайного пацана отбил у отморозков, а оказал услугу их благородию Павлу Григорьевичу Адонаньеву, племяннику его светлости, князя Трубецкого. Причудливо тасуется колода, однако.
* * *
Татьяна Дмитриевна придирчиво поправила салфетку. Ксения смотрела в окно, хотя давно уже ничего не видела там, с головой нырнув в свои мысли.
— Не будет Михаила к обеду, — сказала княгиня, откладывая записку. — Какие-то неотложные дела у него. Передаёт тысячу извинений.
Ксения промолчала. Только тронула пальцем край фарфоровой тарелки. Маша, стоявшая у буфета, тотчас отвела взгляд — чтобы не выдать, что всё слышала.
Грохнула дверьв холле, простучали подбитые гвоздями сапоги по лестнице и что-то маленькое, шумное, с размаху влетело в столовую, едва не сбив с ног вышколенного лакея.
— Тётя! Ксения! — Павлушка остановился посреди ковра, переводя дух. На лице у него запеклась кровь — ссадина на скуле, манжета рубашки разорвана и тоже в бурых пятнах. — Вы не поверите!
— Господи! — Татьяна Дмитриевна аж привстала, чуть не потеряв свою всегдашнюю невозмутимость, — Маша, воды! Павел, что с тобой⁈
Маша уже суетилась с полотенцем, поглядывая не столько на его разбитое лицо «молодого барина», сколько на чёрные следы на паркете.
— Грязища-то… батюшки…
Ксения резко обернулась, и в глазах её вместо прежней тоски мелькнуло живое беспокойство:
— Павлуша? Откуда кровь?
— Это пустяки, — мальчик нетерпеливо мотнул головой. — Я шёл с письмом, — он вытащил из-за пазухи измятую бумагу — да не то! Сначала на меня напали.
— Кто? — холодно спросила княгиня.
— Антип Лысый и его шайка! — выпалил Павлушка с таким возбуждённым торжеством, словно речь шла о выигранном сражении. — За углом, у сапожной мастерской. Их пятеро — может, больше, я не считал. Они письмо отобрали, сволочи — простите, тётя, — но я им так сдал, что они сами не рады были! — он потрогал разбитую бровь и поморщился, но тут же заговорил снова, перебивая сам себя. — А письмо, письмо-то — вот оно! Только они из него змея сделали. И он у них не полетел. Потому что плохо сделали, аэро… эту… не учли. Дураки они, а не шайка.
— Змея? — не поняла Ксения.
— Из письма! — пояснил Павлушка, размахивая конвертом. — Я его потом отнял обратно. Они уже хотели его порвать, но я сказал, что если они не отдадут, я их всех… Ну, в общем, отдали. А вы мне хорошей бумаги дадите?
Маша тихо выдохнула:
— Ох, барин…
Павлушка обернулся к ней, чуть сбавив тон:
— А ты не ахай. Я потом умыться попрошу.
И снова повернулся к Ксении, уже торопливо, с налётом досады:
— Но самое главное не то! Я же с письмом к Григорию Ивановичу шёл. Ну, как вы велели. Прихожу — его дом, дверь заперта. Лакей выглянул, говорит: хозяин в отъезде, и никого не велено принимать. Я стучался — хоть бы что. Даже на порог не пустили.