Страница 4 из 72
Глава 2
Петля
— Вы уверены, Григорий Иванович? — услышал я чей-то голос, сухой, официальный. — Источник надежный?
— Абсолютно, — Смородин не ерничал, он был спокоен и хладнокровен как гадюка. — Она связана с кружком, который печатает и распространяет прокламации. В имении у нее бывают самые отъявленные смутьяны. Нужно брать. И быстро.
— Хорошо, — говорит тот же голос и в отражении полированного стола на миг мелькают ухоженные, пышные бакенбарды. — Подготовьте план. Но… осторожно. Без лишнего шума.
— Слушаюсь.
Видение рассеялось так же резко, как и появилось. Я стоял на дороге, держа в пальцах крупинки табака. Смородин смотрел на меня с нескрываемым любопытством.
— Ну что? Сработал мой «ключ»? Что вспомнили?
Я медленно вытер пальцы о полу своего сюртука.
— Вспомнил, что вы жандармский провокатор, ротмистр Смородин. И что на Ксению Трубецкую донесли именно вы. А что план ареста составляли мы с вами. Вместе.
Тишина повисла между нами густая, тяжелая, как смола. На лице Смородина не дрогнул ни один мускул, только глаза сузились, превратившись в две темные, блестящие щелочки.
— О, — произнес он наконец, тихо и почти с восхищением. — Вот это поворот. Значит, не просто барин с провалами в памяти. Коллега. А уж кто из нас больший ублюдок — вопрос философский. Я ее подвел, а вы… вы активно помогали. Хотя, судя по вашим последующим метаниям, потом пожалели. Значит, совесть все-таки заела. Интересно.
Сзади, со стороны моста, громко и отчетливо щелкнул курок.
* * *
Просыпаться было тяжело и, едва открыв глаза я сообразил, почему. Небо за окном с едва отдернутой занавеской было черным, без звезд. Час собаки… С какого перепугу меня вздернуло в такую рань?
Ага… В туалет хотелось, почти нестерпимо.
Кабинет задумчивости располагался в конце длинного пустого коридора, шлепать по холодному полу босыми ногами было тем еще удовольствием, но зато я проснулся. Окончательно, чтоб его. Доспать уже не удасться.
Какого черта было водой на ночь наливался?
Я взял свечу и пошарил взглядом в поисках серных спичек. В окно смотрела луна, здоровенная плохо отмытая серебряная тарелка на которой отдельные романтичные личности умудрялись разглядеть лунного зайца, толкущего в ступе порошок бессмертия. Мне там с самого детства виделась только ухмыляющаяся рожа.
Поход в туалет закончился неожиданно. Меня накрыло воспоминаниями с такой интенсивностью и силой, что я привалился к стене, залепленной грязными обоями со странными надписями. Одна из них сейчас маячила перед глазами: «Мамонт. Рост в холке 3,5 метра»…
Тело интенсивно потело и дрожало так, что свечу пришлось поставить на пол.
Великие открытия совершаются внезапно и иногда вот так беспощадно бьют по организму. Оказывается, тело помнит свою смерть. Даже если она произошла в день, которого не было. Который «откатили» назад.
Тело прекрасно помнило, как вчера, примерно в это же время, плюс-минус четверть часа пуля жандарма разорвала мне затылок.
Звон в ушах стих, оставив после себя не мысль, а ощущение — точное, как отчет. Не память ума — память клеток.
Вот оно! Проще пареной репы. Официальную историю — эту кривую бабу-сказительницу — можно заставить начать сказку сначала. Стереть день. А тело не обманешь. Ему что приказ, что отмашка — всё едино. Оно записывает правду до последней точки. До пули в затылок. И когда всё начинается с чистого листа, тело это ворочает, потеет и трясётся, пытаясь тебе крикнуть: «Эй, дурак! Мы с тобой уже умирали!»
Значит, время — не линия. Оно — стопка кальки. Можно смять верхний испорченный лист, взять чистый и перевести тот же чертёж заново. Но если клякса была жирной, её оттиск проступит и на десятой копии. Эта дрожь — и есть та клякса. Оттиск смерти. Не мой — моего тела.
Стало быть, тело — журнал регистрации, который ведёт свой протокол, и плевать хотело на все высшие соображения. А самый верный способ что-то врезать в его подпороговую память так, чтобы не стёрлось при откате — это довести до предела. До того самого импринта, штампа.
Вот и весь ключ. Небесный, блин. Чтобы ЖЕЛЕЗНО запомнить день, которого не было, надо в тот день достоверно сдохнуть.
… Свечу я донес и даже пальцы горячим воском не залил, хотя имел полное право психануть.
Выходило, что вчерашний день, который мне сейчас так четко помнился, был не первым откаченным, а может и не десятым. Просто единственным, который память согласилась вернуть, чтобы — что? Больше я таких фокусов не откалывал и под пули не подставлялся, потому что телу не понравилось?
Похоже на правду.
Но последний разговор со Смородиным с этой правдой не монтировался, он не монтировался вообще ни с чем и ни как. Выходит, я предал Ксению и подставил ее под пули. Предал девушку, за которую влез в эту авантюру со временем — ЗАЧЕМ?
Неужели только для того, чтобы познакомиться?
Как хотите, уважаемые высшие силы, но на такой уровень цинизма и запредельного риска я не способен, заявляю ответственно и готов расписаться кровью на чем угодно, хоть на скрижалях небесных. И собственную душу сдать в залог своей правдивости.
К особняку Смородина я подъехал на двуколке, заплатив двухгривенный. Экономить деньги не было смысла, жизнь все равно закончится раньше, и ее не сэкономить, как ни старайся.
По дороге я наклонился и взял горсть крупного гравия.
…Щелк! — сказал мелкий камешек.
— Дзинь, — отозвалось оконное стекло на втором этаже. Расположение комнат я уже помнил и лупил более-менее прицельно. Обстрел гостиной ничего не дал и я перешел к кабинету.
Щелк… Дзинь… Щелк…
На противоположном краю дорожки появился дюжий парень в лакейской ливрее, вроде бы самый обычный вчерашний лапотный крестьянин, от сохи на время. Но, вооруженный эксклюзивным знанием, я смотрел на него уже внимательнее и видел чуть больше. Прямую спину, шею, привыкшую тянуться, а вовсе не кланяться. Плечи, развитые, но без характерной небольшой сутулости, неизбежной у того, кто привык ходить за плугом. А когда парень подошел ближе, последний квадратик пазла без щелчка, плавно, встал на место: взглядом меня обшарили не гневным, а внимательным и по-хорошему, правильно настороженном.
— Чей-то вы, барин, здеся балуете? — рыкнул лакей.
Я широко улыбнулся. Отыграно было убедительно, не подкопаешься и в прошлый раз я купился с потрохами.
— Унтер-офицер? — спросил я, поймав его взгляд, — или вахмистр?