Страница 39 из 72
Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…
— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.
— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.
— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.
Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.
— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.
— Выходит, так, ваше благородие.
— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?
— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.
— Веришь?
— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.
Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.
Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?
— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?
— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.
Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.
— Так, — Борисов выдохнул, собираясь с мыслями. — Слушай приказ, Степанчук.
— Слушаю, ваше благородие.
— Входим в деревню. Полный обыск. С прочёсыванием. Каждый двор, каждый амбар, каждый подвал. Всё перевернуть. Солёных огурцов не жалеть, бочки кантовать. Ясно?
— Так точно.
— Безопасность государства, — Борисов понизил голос, — важнее любой закатки. Если они там, внизу, мы их достанем. Даже если для этого придётся разобрать деревню по брёвнышку.