Страница 23 из 72
Короткие сухие хлопки разорвали тишину сторожки. Аплодировал Смородин.
— Браво, ваша светлость. Слова, достойные античной героини. Новой, так сказать, Ифигении. Один небольшой вопрос и я лично помогу вам переобуться и даже зашнурую ботиночки. Княжна, вы УВЕРЕНЫ, что жандармы сдержат слово? Терпеть не могу Натана Степаныча, — ротмистр учтиво поклонился Можаеву, тот невозмутимо кивнул в ответ, — но сейчас он прав. Жандармы…
— Такие же слуги отечеству, — ледяным тоном перебила Ксения, и Смородин вдруг расцвел в улыбке, словно ему сделали неожиданный и драгоценный подарок. — Только с чуть более широкими полномочиями. И данное ими слово… — она запнулась на долю секунды.
— Имеет привычку лопаться, как мыльный пузырь, — закончил за нее ротмистр, с удовольствием потирая руки. — Особенно если сверху прикажут сделать наоборот. Вы же знаете, ваша светлость: честь — это привилегия, которую выдают вместе с офицерскими погонами. А у наших нынешних визави за дверью погоны, кажется, из той самой серии, что продают на Сухаревке вместе с фальшивыми векселями.
Княжна побледнела так, что веснушки на переносице стали видны, как порох на ладони. Но плечи не опустила.
— Тогда, — голос ее стал тише, но зазвенел упрямым стальным колокольчиком, — тогда мы с Машей выйдем не сдаваться. Мы выйдем говорить. И пока я буду говорить с урядником, у вас будет время.
— Время на что? — Можаев дернул щекой, и я понял, что он уже все понял раньше меня. — Чтобы мы тут передушили друг друга в попытках найти другой выход? Или чтобы вы, ваша светлость, разыграли для них спектакль с битьем посуды и дамскими истериками, пока мы будем уходить?
— А хотя бы и так, — Ксения вздернула подбородок, и в отсвете неяркой рыжей лампы стала видна бьющаяся жилка на виске, тонкая, как шелковая нить, — Я уже один раз умерла сегодня. Притвориться глупой светской курицей, которая заблудилась на охоте и перепутала сторожку с собственной спальней — для меня, знаете ли, не самая сложная роль.
Смородин хмыкнул и открыл было рот, чтобы ввернуть очередную колкость, но я его перебил:
— Нет, Ксения Андреевна, — я покосился на стол, где все еще стоял тот самый прибор, перепачканный сажей и чьей-то кровью. — Вы сейчас предлагаете нам ровно то, от чего сами отказались пять минут назад. Вы не хотите, чтобы мы спасали вашу репутацию ценой своей жизни, а мы, значит, позволим вам спасать наши шкуры ценой вашей свободы? А может, и жизни? Потому что если эти… — я кивнул в сторону окна, за которым притаилась темнота, — если они решат, что княжна Трубецкая водит их за нос посреди ночи в компании подозрительных личностей, боюсь, «светская курица» рискует разделить судьбу той самой дичи, на которую якобы охотилась.
Она дернулась, точно от пощечины.
— Я…
— Ваша светлость, — на этот раз голос Можаева прозвучал мягче, почти по-отечески. — Никто не сомневается в вашем мужестве. Но мужество — это умение выбрать момент, когда рисковать собой, а когда — довериться тем, кто рискует ради вас. И сейчас — тот самый второй случай.
В тишине сторожки стало слышно, как потрескивают фитили в лампах и где-то далеко, на дороге, неуверенно перекликаются голоса. Жандармы переставляли заслоны? Или готовились к штурму. Или просто курили, нагнетая напряжение — кто их разберет, этих людей с широкими полномочиями.
Ксения медленно перевела взгляд с Можаева на меня, с меня на Смородина, который вдруг перестал улыбаться и смотрел на нее с непривычной серьезностью. Потом снова повернулась ко мне:
— Убедите меня, — сказала она. — У вас пять секунд, господин Ангел, чтобы сказать или сделать что-то, что заставит меня передумать.
— Запросто, — холодно улыбнулся я. Под маскировкой никто этой нехорошей улыбки не увидел, но в голосе она прозвучала отчетливо, — Ампула чистого эфира подойдет? Достать — одна секунда, раздавить в платок — вторая, прижать к лицу вашей светлости — третья. И утащить вас, как мешок. Как видите, управился за три.
Я посмотрел на княжну.
Она глядела на меня. Пытливо, неотрывно. В серых глазах ее больше не было льда. Только колодезная глубина, в которой на самом дне теплился крошечный, упрямый огонек.
— Это была глупость, — выдохнула Ксения.
— Это была жизнь, — поправил я. — Такова, какова она есть. И больше не какова. Вы идете со мной, я правильно понял? Добровольно. Приятной прогулки не обещаю, там внизу холодно, грязно, тесно и местами опасно. Но этот путь я еще не пробовал, и… он остался единственный. Все остальные перекрыты, такое ощущение — самой судьбой.
С улицы раздался резкий, жесткий хлопок и в стену ударил свинцовый шарик.
— Кажись, закончили думу думать, — негромко сказал молчаливый бородач с ружьем.
— Мартынка, — Можаев мотнул головой, — А ну, пройдись-ка мимо окна, только не сильно быстро.
— Спятил, Степаныч? — удивился ротмистр.
— Да ладно… хоть какой-то шанс будет, — сообразил Есенин. Он был уже переодет в платье и платочек, и по этому поводу зол на весь белый свет.
— Цыц все. Никому у окна мелькать не надо, я его с под стола сдерну…
— Полпуда веса, Николенька.
— Я помню, — Ежик пригнулся, — Не выйдет, тогда будет по-вашему. А пока по-моему.
Что он задумал, я понял. Но вот как он это собирался сделать? Ящик стоял на столе, аккурат на самой середке, напротив окна, которое держал на прицеле местный снайпер. Почему так получилось — совершенно понятно. Окна в крестьянской избе — не стеклопакеты, вот вообще ни разу. Прорубают так, чтобы тепло зимой не уходило. Переплеты толстенные, стекла — что осталось. Вот и ставили чтобы хоть что-то видно было, с прибором же работали!
Я бы попробовал подтащить сюда стол, но… не этот стол. Чтобы сдвинуть с места такую дуру из массива, нужно в него коня запрягать. Как его сюда вообще затащили? Да, скорее всего, прямо на месте и собрали!
Но Ежик не считал миссию невыполнимой. У него явно был план.
Пацан шагнул к столу, опустился на колени, потом лег на спину, вытянул ноги и… сделал «березку», самую обычную стойку на локтях, знакомую каждому, кто хоть иногда заглядывал в спортзал.
— Хитер, сволочь, — прокомментировал Можаев, как умел — ласково.
Ежик обхватил ящик подошвами — от края, там, где дерево глухо отозвалось на толчок. Повел ногами чуть вбок, прощупывая устойчивость. Ящик не качнулся. Парень выдохнул и начал осторожно пододвигать его к себе, пятками, плавно, без рывка.
Ящик полз туго. Полпуда — это вес, который чувствуешь спиной, каждым позвонком.