Страница 13 из 72
Глава 5
Мы идем под землю
Мы вышли из кельи, миновали яблоневый сад, где пчёлы уже отгудели своё, и углубились в старый парк за храмом. Дорожка вилась меж вековых лип, в тени было прохладно, пахло прелой листвой и сыростью.
— Озеро у нас особое, — начала приставленная к нам пожилая монахиня, когда деревья расступились и впереди блеснула тёмная гладь. — Святым его прозвали не зря. Предание идёт от самого основания обители. Говорят, явился тут старец, испил воды и сказал: кто первый глоток сделает — забудет все печали свои. Кто второй — память обретёт такую, что всё с младенчества вспомнит, все грехи, все радости, все лица, что когда-либо видел.
Она остановилась у самого берега, где вода подступала к замшелым камням. Озеро было небольшим, но глубоким — вода казалась чёрной, лишь у поверхности отражалось вечернее небо.
— А третий глоток, — продолжала монахиня тише, — только тот делает, кому терять уже нечего. Выпьет — и уходит. И никто его больше никогда не видит. Куда уходит — неведомо. Может, в иной мир, может, в воду эту навсегда…
Она перекрестилась. Смородин хмыкнул, но промолчал. Я смотрел на воду — неподвижную, густую, как расплавленное стекло. В голову лезли мысли о хронологиях, о параллелях, о том, не портал ли это случайно. Но вслух ничего не сказал.
Монахиня помедлила, потом показала на старую дубовую дверь в склоне холма — я её сперва не заметил, так плотно облепил дверь плющ и вросла она в землю.
— Там, — кивнула она, — лестница вниз, к самому истоку. Озеро сверху — это так, вода для хозяйства. А святыня наша под землей. В древности, сказывают, была там пещерная церковь, ещё от первых иноков. Да ключи её подтопили — теперь вода стоит. Но в засуху, бывает, уходит. Тогда видно дно и можно пройти туда, куда обычно нельзя. Старицы говорят, для того и затворы делали, чтобы в случае опасности спускать воду и прятать людей либо утварь. Ныне те затворы не трогают — боятся, что заклинит.
Она достала из-под рясы ключ на простом кожаном гайтане.
— Матушка игуменья велела допустить вас. Не каждому такое благословение, господин Ангел. А просто так, без спросу, сюда не ходят. Ключ один, у неё хранится.
Она отперла тяжёлый висячий замок, дверь со скрипом отворилась. Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то ещё — ладаном, что ли, или старой известкой. Монахиня зажгла свечу, прикрывая огонь ладонью, и шагнула внутрь. Мы за ней.
Ступени, вырубленные в камне, уходили вниз. По стенам сочилась вода, блестела в свете свечи. Спустившись шагов на двадцать, мы оказались в небольшой пещере. Посреди неё, в каменной чаше, бил ключ. Вода переливалась через край и уходила куда-то в щель, в темноту. На стене, над чашей, угадывалась древняя фреска — лик Спаса, наполовину смытый, едва видный.
— Вот он, исток, — шепнула монахиня. — Та самая вода. Тут и пейте, матушка игуменья велела вам дозволить, — сказала монахиня, достав из-под рясы небольшой ковшик на длинной ручке. — И во флягу набрать можно. Оно, ежели забыть… не всегда с одного раза получается. Память наша — такая дрянь, как вцепится в сердце, так хуже иной собаки!
Монахиня поморщилась, словно от застарелой боли.
— Вам, сестра, не помогло? — понял я?
— Помогает, — она вздохнула, — только нена́долго. Видно, Господу угодно, чтобы я жила и помнила все сотворенное по молодости, по глупости… Вам того знать не надо, то мой крест.
Смородин покосился на меня. Я кивнул и спросил, стараясь, чтоб голос не звучал подначкой:
— Кто первый?
— Давай ты, господин Ангел, — ротмистр чуть отступил, жестом предлагая мне честь или риск — непонятно.
Я взял ковшик, зачерпнул прямо из чаши. Вода была ледяная, будто только что из-под земли. Поднёс к губам, сделал глоток. Ничего не почувствовал — просто вода, чуть сладковатая, с привкусом торфа. Не отрывая губ от края быстро глотнул еще раз, надеясь, что сестрица ничего не заметит, я ж по легенде хотел забыть, а не от склероза полечиться… Второй глоток был ровно таким же. Я замер, прислушиваясь к себе. Печали? Не помню, чтоб были особые. Память? И так всё помню, даже слишком. Никаких видений, никаких провалов. Обычная вода.
Передал ковшик Смородину. Тот пил осторожно, с достоинством, потом тоже замер на мгновение, прикрыв глаза. Открыл, пожал плечами.
— Водица как водица, — сказал он. — Холодная, правда.
— А что ж вы хотели? — улыбнулась монахиня. — Чудо не каждому является, и не сразу. Может, через год явит себя, может, через десять лет. А может, оно внутри уже работает, просто вы не замечаете.
Она взяла с полки флягу, ловко наполнила её из чаши, трижды перекрестила и вернула.
— Храните. В трудный час пригодится.
В последний раз перекрестилась на фреску, погасила свечу, и мы поднялись наверх. Монахиня заперла дверь, спрятала ключ под рясу.
— Пойдёмте, — сказала она. — Матушка велела передать, что запись в книге уже сделана. И благодарность вам, господин Ангел, от всех сестёр.
Я кивнул, но думал о другом: о трёх глотках, о воде, которая может стереть или воскресить память, о затворах на дне, о том, что в этом мире всё возможно. И о том, что Ксения где-то там, в лесу, идёт к своей гибели, а я всё ещё ищу ключи.
— Едем, — сказал я Смородину. — Надо успеть до темноты.
Мы зашагали обратно по тропинке, и за спиной осталось только чёрное озеро, под которым, глубоко внизу, в каменной пещере, всё так же бил ключ. И где-то там, на дне, ржавели древние затворы — на случай, если святыню придётся прятать.
* * *
— Нам нужна теплая одежда, — сказал я, — и запасные комплекты для Ксении и Маши. Два фонаря с запасом масла и огниво. Паек на сутки, на четверых. Крепкие сапоги. Пара саперных лопаток…
— Ну, все это можно раздобыть у меня дома. Кроме вторых женских сапожек. Одни можно с Дуньки снять, она за двадцать копеек их еще почистит, и завернет… Но у Дуньки лапа крестьянская, Ксения Андреевна в таких ноги до колен сотрет… Если только портянки…
— Вторые я у Катерины возьму, — кивнул я, — про портянки дельная мысль.