Страница 68 из 79
— Я иду с тобой, — сказала я ровно, без колебаний, не оставляя места для возражений.
— У тебя сломана рука! — он снова зашипел, шагнув ко мне. Его лицо было в сантиметрах от моего, и я видела каждую морщину усталости, каждую каплю засохшей грязи. — Ты будешь только мешать!
— А у тебя кончилась магия! — парировала я, не отступая. — Ты спустишься туда, и если клапан заклинило, как ту руну, ты его не сдвинешь одним усилием воли. А я могу. Одной рукой, ногой, головой — чем угодно, но я найду рычаг и точку опоры. Ты нужен здесь, чтобы координировать, когда прибудут люди. А я нужна там, чтобы бить по железу. Разделение труда, помнишь? Ты сам это придумал.
Он смотрел на меня, и в его взгляде шла настоящая, безмолвная борьба. Разум против гордости, прагматизм против слепого желания контролировать всё и всех, особенно ту, кто уже один раз переступил черту. Я видела, как его челюсть работает, как шрам на щеке белеет от напряжения. Прагматизм победил. С треском, но победил.
— Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как поражение. Но поражение стратегическое, ради победы в битве. — Но ты делаешь только то, что я скажу. Никакой самодеятельности. Никаких «геройств». Я командую операцией. Понятно?
Он отступил на шаг. В этом движении было что-то новое — не слабость, а признание. Против разъярённой магии или моего упрямства его одинокая воля оказалась бессильна. Это щекотало нервы и пугало одновременно.
— Как дважды два, — кивнула я, чувствуя странный привкус триумфа. Снова в игре. Не наблюдатель, не пленница. Соучастник. Пусть и самый младший и покалеченный.
Мы выскочили из здания в предрассветную мглу. Воздух был ледяным, но от бега по жилам разливался жар. Мы побежали к массивному шлюзу, перегораживающему ответвление от реки — тёмному, громоздкому силуэту на фоне чуть светлеющего неба. Каэлен, не теряя ни секунды, откинул тяжёлую чугунную крышку люка, ведущего вниз, в бетонное нутро сооружения. Оттуда пахнуло сыростью, машинным маслом и… тем самым сладковатым, тошнотворным запахом. Он уже был и здесь, этот ядовитый дух его распадающейся системы.
— Лестница вниз. Будь осторожна, ступени скользкие, — он пропустил меня вперёд, и в этом жесте не было галантности. Была стратегия: если я сорвусь, он сможет поймать.
Я стала спускаться, прижимая больную руку к груди. Каждый шаг отдавался гулким эхом в узкой шахте. Лестница уходила глубоко под землю, в густой, насыщенный влагой и страхом мрак. Где-то внизу, нарастая с каждым шагом, слышался гул воды и скрежет механизмов, звучавший теперь как предсмертный стон.
Внизу оказалась круглая камера диаметром метров десять, освещённая тусклыми, вечно горящими светильниками. В центре, уходя в пол и потолок, стоял колоссальный стальной цилиндр — маховик основного запорного клапана. От него, словно щупальца, расходились толстые трубы, уходящие в стены. Одна из них, та, что была подключена к алой на пульте ветке, слегка вибрировала, издавая тонкий, нервный звон. По её соединению с маховиком сочилась, пульсируя, радужная жидкость, капая на цементный пол с тихим, зловещим шипением.
Каэлен подбежал к маховику, схватился за один из четырёх рычагов, расходящихся от центра, как спицы.
— Помогай! Нужно провернуть против часовой стрелки, пока метки не совпадут! Толкай!
Я уперлась здоровым плечом в холодный, покрытый конденсатом металл рядом с ним. Мы напряглись, толкая. Мускулы спины и ног взвыли от непосильной нагрузки. Металл застонал, дрогнул, но не сдвинулся. Только зловеще скрипнул. Заклинило. Как я и думала.
— Сильнее! — скомандовал он, и в его голосе снова появились те самые нотки приказа, которые заставляли повиноваться.
— Не поможет! — прошипела я, отдышавшись и осматривая место соединения трубы с корпусом клапана. — Смотри! Фланец погнут, вероятно, от гидроудара, когда рвануло. Он закусил вал. Нужно его сорвать, освободить.
— Чем? У нас нет инструментов, здесь должен быть аварийный набор, но…
Я огляделась по сторонам. В углу камеры, заваленные обломками старой деревянной опалубки, лежали ржавые обрезки труб и… длинный, чёрный от мазута и времени, металлический лом, забытый рабочими. Кривая, уродливая, но идеальная точка опоры.
— Есть! — я схватила лом левой рукой. Он был тяжёлым и холодным. — Ты будешь тянуть рычаг на себя изо всех сил, когда я дам сигнал. Я вставлю лом в щель фланца и создам обратное усилие. Сорву его с места.
— Это безумие, — он прошептал, глядя на лом, потом на мою забинтованную руку. — Ты можешь сорваться, тебя отбросит, ломом придавит…
— Лучшие предложения? — я уже подтащила лом к месту соединения, пытаясь нащупать взглядом узкую щель. Моё сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках, но руки не дрожали. Это была механика. Просто механика. Лом, рычаг, точка опоры. Архимед был бы мной горд. Если бы, конечно, не был давно мёртв и не жил в другом мире. — Либо мы пробуем, либо стоим и смотрим, как город пьёт яд. Выбирай.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло то же самое отчаянное понимание, что и в подвале башни. Тот же выбор между плохим и катастрофическим. И то же самое, тяжёлое принятие.
— Хорошо, — выдохнул он. — На счёт три. И ради всех святых, будь осторожна.
Я вставила заострённый, скользкий конец лома в узкую щель между погнутым фланцем и корпусом клапана. Уперлась в него всем телом, чувствуя, как напрягается каждый мускул спины, бёдер, даже шеи. Каэлен обхватил рычаг маховика обеими руками, приготовившись, его стойка стала низкой, как у борца.
— Раз! — моя команда прозвучала в гулком помещении чётко, перекрывая шум воды.
— Два!
— ТРИ!
Он рванул рычаг на себя со всей силой, сдавленно выдохнув от усилия. Я вдавила лом в щель, используя его как клин, пытаясь создать тот самый рычаг. Раздался оглушительный, металлический визг — звук рвущегося металла, скрежещущего по металлу. Фланец поддался, сдвинулся на сантиметр. Лом выскользнул из моих ослабевших, потных пальцев, звеня, упал на бетонный пол.
— Ещё! — закричал Каэлен, лицо его было искажено гримасой усилия, на лбу выступили вены. — Он сдвинулся!
Я, не думая о боли, схватила лом снова, вставила его в образовавшуюся бóльшую щель. Моё предплечье горело, сердце бешено колотилось.
— СНОВА! ТРИ!
Мы повторили. Ещё один оглушительный визг, от которого заложило уши. Ещё сантиметр. И вдруг маховик с громким, победным, басовитым скрежетом провернулся. Клапан закрывался. Гул в трубе начал меняться, переходя в подавленное, глухое бормотание.