Страница 33 из 79
— Пройдёмся, — неожиданно предложил он. — Воздух в кабинете спёртый. А голова от ваших цифр гудит. И от моих мыслей тоже.
Я, удивлённая, последовала за ним. Он повёл меня не в коридоры, а по узкой лестнице наверх, к маленькой дверце, ведущей на узкий балкон, опоясывавший шпиль башни под самой крышей. Я никогда не поднималась так высоко. Камни ступеней были холодными и гладкими под ногами.
Оттуда открывался вид на весь город, утопающий в ночи, на тёмную ленту реки и далёкие огни поместий. Я замерла на пороге, поражённая. Я не знала, что такое место существует. Воздух здесь пах по-другому — свободно. И пахло ещё чем-то… озоном? Или просто чистотой высоты.
Ночь была тихой и прохладной. Воздух пах дымом из труб, влагой и чем-то далёким, горным. Мы стояли рядом, опершись на каменные перила, молча. Я впервые видела его таким… не на рабочем месте. Без плаща, в простом тёмном дублете, с расстёгнутым у горла воротником. Он смотрел на огни, и его лицо в лунном свете казалось не таким резким, почти задумчивым. Луна выхватывала из темноты серебристые нити в его чёрных волосах у висков. Он казался моложе. Или просто более настоящим.
Ветер на высоте был сильнее. Он подхватил прядь моих волос и швырнул мне в лицо. Я инстинктивно откинула голову, отводя волосы рукой. И поймала его взгляд. Он смотрел не на город, а на меня. И в этом взгляде не было расчёта. Было просто наблюдение. Как будто он впервые увидел, что у меня тоже есть лицо, которое может обжечь ветер, и волосы, которые могут растрепаться. Это длилось секунду. Потом он снова уставился вдаль. Но эта секунда чего-то стоила.
— Иногда я стою здесь, — начал он тихо, не глядя на меня, — и думаю, что всё это — иллюзия. Что я не управляю городом. Я просто балансирую на острие ножа над пропастью. Одно неверное движение, одна слабость, одна ошибка… и всё рухнет. А они внизу, — он махнул рукой в сторону огней, — верят, что у власти есть ответы. Что мы, сильные мира сего, знаем, что делаем.
Это была такая нехарактерная для него исповедь, что я онемела. Он никогда не говорил о страхах. О бремени — да. Но о страхе — никогда. Я поняла, что мне оказано огромное, пугающее доверие. Или это была ловушка? Нет, в его голосе не было фальши, только усталая горечь. Город внизу казался живым организмом, а он — хирургом, держащим скальпель над его самым уязвимым местом. И он боялся порезаться.
Внизу, в одной из тёмных улочек, мелькнул огонёк. Потом ещё один. Люди с фонарями. Кто-то куда-то шёл ночью по своим делам. Простая, будничная жизнь, которой он, сидя наверху, пытался управлять. Мне стало его жалко. И тут же я себя одёрнула. Жалеть Каэлена д’Амори — всё равно что жалеть ураган за то, что он вынужден кружить. Бесполезно и немного глупо.
— А разве нет? — осторожно спросила я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.
Он коротко, безрадостно рассмеялся. Этот смех был похож на звук ломающегося сухого сука.
— Нет. Есть только выбор из плохих вариантов и надежда, что выбранное окажется чуть менее плохим, чем остальные. Власть — это не сияющий трон. Это каменная глыба на плечах, которую несешь, пока хватает сил. И все, кто рядом, либо хотят отколоть от неё кусок для себя, либо мечтают увидеть, как ты под ней рухнешь. Здесь, наверху, очень одиноко, консультант. Холодно и одиноко.
Он повернулся ко мне, облокотившись на перила спиной. Его лицо было в тени, и только глаза светились в темноте холодным, отражённым светом звёзд.
— А вы? — спросил он. Голос был тихим, но каждый звук отчеканивался в ночной тишине. — Что вы хотите? Отколоть кусок? Или увидеть, как я рухну?
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я смотрела на него, на этого сложного, противоречивого, невыносимого человека, который только что показал свою уязвимость, и понимала, что мой старый, заезженный ответ про «полезность» теперь не годится. Он требовал правды. Такой же оголённой, как его признание. Я посмотрела на свои руки, лежащие на холодном камне. Руки инженера. Не придворной дамы, не интриганки. Руки, которые умеют чинить, а не ломать.
Я вспомнила, как в детстве разбирала папины часы. Мама ругалась, а папа молча смотрел, как я аккуратно раскладываю винтики на столе. Потом помог собрать. Часы пошли. «Главное — понимать, как что устроено, — сказал он тогда. — Тогда и сломать не страшно, и починить можно». Каэлен был как эти часы. Сложный, закрытый механизм. И я, кажется, уже находила первые винтики.
— Я… не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как слова рождаются сами, минуя все фильтры. — Сначала я просто хотела выжить. Потом — доказать, что я не сумасшедшая и не бесполезная. А теперь… — я запнулась, подбирая слова, глядя на город, который стал чуть-чуть своим. Словно огромный, сломанный, но любимый механизм. — Теперь я хочу, чтобы эта ваша каменная глыба давила чуть меньше. Чтобы воды были чище, свет — ярче, а люди в Гончарном тупике не боялись пить из крана. И если для этого мне придётся… помогать вам нести её, то что ж. Пусть. Мне нечего терять. Здесь у меня нет прошлого. Только это настоящее. И, кажется, мне уже не всё равно, что с ним будет.
Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно покачал головой.
— Странная вы, дикарка. Опасная. Вы не хотите ни трона, ни золота. Вы хотите менять сам фундамент. И не понимаете, насколько это страшнее.
Он сделал шаг вперёд. Мы стояли уже очень близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи, пергамента и той пряной ноты, что всегда его сопровождала. Лунный свет падал на его лицо, и я видела каждую ресничку, каждую морщинку у глаз, малейшую неровность шрама. Моё сердце застучало с бешеной силой, кровь ударила в виски. Всё тело напряглось, как струна. Я думала, что от страха. Но нет. От ожидания.
В горле пересохло. Я сглотнула, и звук показался мне оглушительно громким в ночной тишине. Я ждала. Не зная, чего. Но ждала. И в этой паузе между его словами и действием было что-то сладкое и мучительное. Как ожидание решения суда. Только приговором мог быть либо погибель, либо… что-то, чего я боялась назвать даже мысленно.
— Вы знаете, что со мной происходит? — прошептал он, и его голос потерял всю свою ледяную отточенность, став низким, хрипловатым. — Вы врываетесь в мой мир, в мой порядок, как ураган. Вы всё переворачиваете с ног на голову своими «почему» и «как». Вы заставляете меня сомневаться. В правилах. В традициях. В самом себе. Никто не смел этого делать. Никто.