Страница 13 из 47
Глава 6 Вера
Когда всё наконец стихло, в доме стало так тихо, что хотелось закричать только ради звука.
Дождь закончился. Где-то капало с крыши. Арчи тяжело дышал у двери, не ложась, будто караулил. Глеб всхлипывал в комнате у Матвея — редко, судорожно, уже на излёте, как дети плачут после большого испуга. А я сидела в прихожей прямо на полу, привалившись плечом к стене, и смотрела на мужские кроссовки у порога.
Старые, серые, с заломом на носке.
Он в них ездил за продуктами. Выгуливал Арчи. Орал на меня с лестницы, что забыл ключи. В них же, наверное, сегодня утром стоял у зеркала и завязывал шнурки, пока я наливала ему кофе и не знала, что к вечеру моя жизнь будет валяться на полу так же бессмысленно, как эти кроссовки.
Я встала, взяла их обеими руками и швырнула в кладовку.
Не помогло.
Ничего не помогало.
Предательство вообще удивительно материально. Оно не висит где-то в абстракции, не живёт только в голове. Оно оседает на вещах. На кружке с надбитым краем, из которой он пил по утрам. На рубашке на спинке стула. На зарядке, воткнутой в розетку у кровати. На смятой подушке. На каждой поверхности дома, к которой он прикасался и которую теперь хочется то ли вымыть до скрипа, то ли поджечь.
Матвей спустился тихо, как взрослый.
Я услышала только шаги и подняла голову. Он стоял в дверях прихожей, высокий, бледный, с таким застывшим лицом, что мне стало страшно. Подростки должны злиться громко. Хлопать дверями, швырять рюкзаки, орать, что ненавидят весь мир. Когда они молчат вот так — будто уже всё поняли и сложили в себе по полкам — это пугает сильнее.
— Глеб уснул, — сказал он.
— Быстро.
— Он не уснул. Просто лежит и делает вид.
Я закрыла глаза.
— Ясно.
Матвей подошёл ближе. Помолчал. Потом вдруг сел рядом на пол.
Не мальчик. Мужчина. Мой сын.
— Ты знала? — спросил он.
Я повернула к нему голову.
— Нет.
Он кивнул. Смотрел перед собой.
— Я думал, может, знала.
— Почему?
— Потому что это давно тянется.
Каждое его слово входило как игла. Я обняла колени руками, чтобы не тряслись.
— Ты замечал?
— Мам, это все замечали.
Не со зла. Не чтобы добить. Просто правда.
Я сглотнула.
— Даже Глеб?
— Глеб не понимает, но чувствует. А я… — Он усмехнулся без улыбки. — Я не идиот.
— Почему ты ничего не сказал?
Он повернулся ко мне резко. В глазах вспыхнуло наконец что-то живое — злое, больное.
— А что я должен был сказать? «Мам, по-моему, папа тебе врёт»? Ты бы поверила?
Я хотела ответить. Не смогла.
Нет, наверное. Не сразу. Я ведь и сама, когда реальность стояла уже у калитки с животом, всё ещё искала объяснения попроще. Работа. Усталость. Кризис возраста. Проблемы. Всё что угодно, кроме той тупой, банальной, унизительной правды, которую женщины чувствуют раньше, чем признают.
— Прости, — сказал вдруг Матвей.
Я вздрогнула.
— За что?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — За то, что видел. За то, что злился на тебя. За то, что не заставил его сказать раньше.
У меня внутри что-то болезненно сжалось.
— Эй. Нет. — Я повернулась к нему всем телом. — Нет, даже не думай. Это не твоя ответственность. Слышишь? Ни капли не твоя.
Он сжал челюсти.
Очень похожий на отца в этот момент. И это сходство неожиданно резануло так, что я едва не отвернулась.
— Я его убить хочу, — сказал Матвей тихо.
Вот и всё. Вот она, настоящая подростковая правда. Не сложные формулировки. Не мудрые выводы. Простое, чёрное, обжигающее чувство.
— Я знаю, — ответила я.
— Нет, не знаешь. — Он уставился в пол. — Он же… он просто всё сломал. Понимаешь? Всё. Как будто взял и ногой в стену. Глеб теперь будет реветь ночами. Ты… — Он запнулся, не сумев подобрать слово. — Ты вот такая. А он просто ушёл.
«Вот такая».
Да. Наверное, я и правда была сейчас «вот такая». Пустая оболочка, внутри которой рвёт проводку.
— Я справлюсь, — сказала я.
Фраза прозвучала картонно. Даже мне.
Матвей посмотрел на меня с тем безжалостным подростковым скепсисом, который не терпит фальши.
— Не надо мне сейчас это говорить.
И я почти рассмеялась.
Потому что да. Не надо. Сын знал меня слишком хорошо. Знал, когда я вру себе самой.
— Ладно, — сказала я. — Тогда честно: я не знаю, как справляться. Но буду.
Он кивнул. Приемлемый ответ.
Мы сидели молча ещё несколько секунд. Потом я встала.
— Надо собрать его вещи.
Матвей поднялся тоже.
— Я помогу.
— Нет.
— Мам…
— Нет, Матвей. Ты не будешь собирать отцу трусы после того, как он ушёл к беременной любовнице. Это не твоя работа.
Он вздёрнул подбородок.
— А твоя?
Я устало прикрыла глаза.
— К сожалению, сейчас — моя.
Собирать вещи мужа после измены — занятие унизительное до какого-то первобытного уровня. Будто тебя не просто предали, а ещё и заставили быть при этом аккуратной хозяйкой. Я достала с антресолей старую дорожную сумку, потом вторую, потом пакеты. Открывала шкафы, вытаскивала рубашки, свитера, носки, ремни, зарядку, бритву, документы, и каждая вещь будто подтверждала реальность: да, это случилось. Да, это не страшный сон. Да, вот он, размер твоего брака — в литрах ткани, кожи и пластика.
На полке в спальне лежали его часы, которые я подарила ему на сорок лет. Дорогие. Долго копила. Он тогда обнял меня и сказал: «Ты у меня лучшая». Я взяла часы в ладонь, посмотрела на них и неожиданно чётко вспомнила, как он потом в ту же ночь уснул у меня на плече.
Как можно было после этого спать с другой?
Вопрос бессмысленный, конечно. Люди как-то умудряются. Человеческая подлость вообще прекрасно уживается с привычкой есть борщ, гладить детей по голове и целовать жену в висок. Моральный разрыв редко мешает бытовой ловкости.
Я положила часы в сумку.
Потом достала снова.
Нет. Эти останутся. Продам к чёрту, если понадобится. Или отдам Матвею, когда вырастет. Или утоплю в компоте. Неважно. Но не ему.
В комоде нашёлся конверт с фотографиями. Бумажными, старенькими — мы давно почти не печатали снимки. Я села на край кровати и вытащила верхнюю.
Мы у моря. Мне двадцать два. Ему двадцать четыре. Я худющая, загорелая, смеюсь в камеру, а он держит меня за талию так, будто боится отпустить. На второй фотографии мы с новорождённым Матвеем, оба не спавшие, счастливые, страшные. На третьей — зимний лес, санки, я в красной шапке, Андрей с термосом, снег на ресницах.