Страница 12 из 47
— Не смей сейчас делать из меня главную виноватую, — сказала она тихо. — Не смей. Я не залезала к тебе в штаны одна. Не выдёргивала тебя из дома за шкирку. Не обещала себе, что всё контролирую. Это ты приходил. Ты говорил. Ты оставался. Ты не предохранялся. Ты потом целовал меня в живот и говорил, что мы разберёмся. Не я одна это сделала.
Я отвернулся.
Потому что она была права.
Потому что правда из уст той, на кого ты только что пытался спихнуть половину своего позора, звучит особенно унизительно.
Чайник щёлкнул.
Лиза вздрогнула и вдруг села прямо на табурет, словно ноги отказали.
— Мне страшно, — сказала она, не глядя на меня.
И на секунду во мне что-то дрогнуло. Не любовь. Не нежность даже. Что-то человеческое, примитивное: передо мной беременная женщина, которой плохо, а я стою и меряюсь с ней своей несчастной мужской трагедией.
Я подошёл, присел перед ней.
— Лиз.
Она подняла глаза. Красные, усталые.
— Что теперь будет?
Я открыл рот.
И не нашёл ни одного ответа.
Потому что «не знаю» — это честно, но жалко.
«Разберёмся» — уже было.
«Всё будет хорошо» — ложь.
«Я с тобой» — слишком большая фраза для человека, который час назад ещё стоял на веранде собственного дома и думал, как бы отмотать день назад.
— Я сниму вещи завтра, — сказал я наконец. — Поговорю с Верой. С детьми. Потом…
— Потом? — повторила она.
— Потом будем думать.
Она закрыла лицо ладонями.
И я понял, что этот ответ её добил.
Конечно. Женщина с ребёнком внутри не может жить в «потом». Ей нужны сроки, стены, решения, кроватка, фамилия, уверенность. А я по-прежнему разговаривал так, будто речь о переносе встречи.
В коридоре зазвонил телефон.
Я достал его с таким чувством, будто вытаскивал осколок из мяса.
Матвей.
Сердце ударило тяжело.
Я ответил сразу.
— Да.
На той стороне было тихо. Потом сын сказал:
— Забери свои вещи сам.
Голос ровный. Ледяной. Совсем не детский.
— Матвей…
— Не звони маме сегодня.
— Дай мне с ней поговорить.
— Не звони. Ей плохо.
— Матвей, послушай…
— Нет, это ты послушай, — перебил он. — Глеб плачет и спрашивает, почему папа ушёл с какой-то тётей. А мама сидит на полу в прихожей и смотрит в стену. Так что не надо сейчас делать вид, что тебе есть что сказать. Забери вещи сам, когда её не будет дома. И если ты хоть раз попытаешься обвинить её в том, что она «не поняла» или «устроила сцену», я тебя видеть не хочу вообще.
Связь оборвалась.
Я стоял с телефоном у уха и чувствовал, как подо мной медленно разверзается ещё одна пропасть — та, о которой мужчины редко думают, пока не поздно. Дети могут простить многое. Но не всегда. И не сразу. А старший сын особенно. Потому что в пятнадцать ты уже мужчина ровно настолько, чтобы презирать слабость в отце.
— Это был он? — спросила Лиза.
— Матвей.
— Что сказал?
Я посмотрел на неё.
На живот.
На чайник.
На маленькую квартиру, в которой мне предстояло теперь дышать.
И впервые за всё это время очень ясно понял: дороги назад уже нет. Даже если когда-нибудь Вера откроет дверь, это будет не тот дом. Не та семья. Не тот я.
Предательство не ломает жизнь пополам.
Оно превращает всё прежнее в страну, куда у тебя больше нет гражданства.