Страница 41 из 43
— Боюсь, — призналась она. — Но я всегда боялась. И всегда шла вперёд.
Телега тронулась. Тобольск остался позади.
Москва встретила их шумом и суетой.
Они поселились у брата Василия Дмитриевича Корнильева. Тот встретил сестру тепло, обнял, усадил за стол.
— Ты держишься, Маша?
— Держусь, — ответила она.
— А что дальше?
— Дальше…Митя должен учиться.
Василий помогал, как мог. Водил племянника по университетам, хлопотал перед знакомыми, писал прошения. Но всё было тщетно: Московский университет не принимал выпускников из других округов.
Мария не сдавалась. Она ходила по приёмным, сидела в коридорах, ждала часами. Чиновники смотрели на неё с жалостью или с раздражением.
— Вы же из Сибири, — говорил один. — Вашему сыну дорога в Казань. Поезжайте в Казань.
— Нет, — отвечала она. — Он будет учиться в Москве. Или в Петербурге. Я не для того его растила, чтобы он учился где-то, а чтобы он учился у лучших.
— Женщина, вы же знаете законы.
— Знаю. А ещё знаю, что моя мать родила меня в метель. Я ехала сюда из Тобольска одиннадцать недель. Спала в телеге, на постоялых дворах, в избах у чужих людей. Я похоронила мужа. И десять своих детей. У меня сгорел завод, который я поднимала из руин. И я не боюсь ни вас, ни ваших законов. Я боюсь только одного: что мой сын не получит того, что заслуживает.
Чиновник молчал.
Она помнила его лицо: усталое, брезгливое, с мешками под глазами. Он смотрел на неё как на насекомое, которое случайно залетело в кабинет.
— Женщина, — сказал он, — вы не понимаете. Это не моя прихоть. Это закон.
— А я не прошу менять закон, — ответила она. — Я прошу смотреть на моего сына, а не на бумаги. Он гений. Он будет великим учёным. И если вы откажете ему сейчас, история этого не простит.
Чиновник усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то. То ли уважение, то ли страх.
— Идите, матушка. Мне некогда.
Она вышла из кабинета, прислонилась к холодной стене. Руки дрожали. Она чувствовала, как внутри разливается слабость. Но она не имела права упасть. Не сейчас.
«Я должна, — сказала она себе. — Я должна довести до конца».
— Не получается, — сказал Василий однажды. — Правила есть правила.
— Я не сдамся, — ответила Мария Дмитриевна. — Мы поедем в Петербург.
— Там ещё сложнее.
— Значит, будем пробиваться.
Она не стала слушать брата, который предлагал определить Дмитрия на службу в канцелярию губернатора.
«Нет, — сказала она твёрдо. — Мой сын будет учёным, а не чиновником».
Весной 1850 года они переехали в Петербург.
Северная столица встретила их холодом и ветром.
Они поселились в дешёвой квартире, едва сводили концы с концами. Мария Дмитриевна заболела чахоткой. Которая скосила стольких в её семье. Она кашляла, худела, но не сдавалась.
— Мама, тебе надо лечиться, — говорила Лиза.
— Успеется, — отвечала Мария Дмитриевна. — Сначала Митя.
Она ходила по инстанциям, подавала прошения, искала знакомых. 17 марта 1850 года профессор математики Дмитрий Семенович Чижиков, бывший товарищ Ивана Павловича по Главному педагогическому институту, написал письмо с просьбой о содействии.
30 апреля было подано официальное прошение о зачислении.
Дмитрий сдал вступительные экзамены блестяще. Его приняли на естественно-алхимический факультет Главного педагогического института в качестве казённокоштного студента.
9 августа 1850 года он был утверждён в звании студента.
Когда пришло известие, Мария Дмитриевна сидела в своей комнате, перебирала тетради.
— Мама! — вбежал Дмитрий. — Мама, меня приняли!
Она подняла голову, посмотрела на него. Он стоял в дверях: высокий, взволнованный, с горящими глазами.
— Я знала, — сказала она. — Я всегда знала.
— Ты плачешь? — спросил он.
— Нет. Я просто рада.
Она притянула его к себе, обняла. Внутри разливалось тепло оттого, что её последний сын, её последняя надежда, сделал первый шаг к великому будущему.
— Ты станешь учёным, Митя, — сказала она. — Великим учёным. Я всегда в тебя верила.
— Я не подведу тебя, — ответил он. — Обещаю.
Когда Дмитрий вышел, Мария Дмитриевна осталась одна. Она сидела на краю кровати, смотрела в окно. На улице моросил дождь: серый, бесконечный, как вся её жизнь. Она провела рукой по своей тетради, где всё ещё лежали старые рецепты.
«Я сделала это, — подумала она. — Я довела его. А теперь... теперь я могу уйти».
Она не заплакала. Слёз больше не было. Была только усталость, такая глубокая, что она чувствовала её в каждой кости.
Она легла на кровать, не раздеваясь, закрыла глаза.
«Митя будет великим. Я знаю. А я... я просто мать, которая сделала всё, что могла».