Страница 40 из 43
Глава 20. Пепел и дорога
«Когда всё сгорает, остаётся только то, что не горит: вера, память и любовь».
— Из записок Марии Корсаковой
Зима 1847 года выдалась самой тяжёлой в жизни Марии Дмитриевны.
Она похоронила мужа в октябре. А в январе 1848 года, всего через три месяца, умерла Аполлинария.
Началось с простуды. Полинька, которая всегда ходила к больным в любую погоду, простудилась на сильном морозе. Слегла с жаром. Мария Дмитриевна не отходила от её постели, поила отварами, ставила горчичники.
— Всё будет хорошо, — шептала она дочери.
— Будет, — отвечала Аполлинария. — Я знаю. Я чувствую.
Она угасла за неделю. Тихо, без мучений, как свеча, которая догорела до конца.
Мария Дмитриевна сидела у её кровати, держала за руку. Вспоминала, как Полинька хотела уйти в монастырь. Как она запретила. Как дочь покорилась, но не сдалась. И всю свою короткую жизнь посвятила помощи бедным и страждущим. Она шила для них, ходила к больным в любую погоду, раздавала последнее.
«Она умела употреблять на добро всё, что у неё было», — подумала Мария Дмитриевна.
Полиньке было всего двадцать шесть лет.
Перед смертью она попросила принести её швейную корзинку. Мария принесла. Дочь достала недошитую рубаху: детскую, с вышитыми васильками по подолу.
— Это Ванечке, — прошептала она. — Соседскому. Он болеет, а у него даже рубахи нет.
Мария Дмитриевна взяла рубаху, провела пальцем по вышитым василькам. Полинька всегда шила аккуратно, с любовью, даже для чужих.
— Отдохни лучше, — сказала она дочери.
— Успею отдохнуть, — ответила Аполлинария. — Скоро буду отдыхать вечно.
— Не говори так.
— Мама, я знаю. Не бойся. Мне там будет хорошо. Я буду с папой и со всеми другими.
Мария Дмитриевна сжала её руку. Слова застряли в горле.
Аполлинария отдала рубаху матери, улыбнулась и закрыла глаза.
Мария Дмитриевна долго держала эту рубаху в руках, потом аккуратно сложила и убрала в сундук. Через неделю она сама отнесла её соседскому мальчику.
— От Полиньки, — сказала она. — Она просила передать.
Женщина заплакала. Мария Дмитриевна не плакала. Она уже выплакала все слёзы за эти годы.
Похоронили её рядом с отцом, на Завальном кладбище. Мария Дмитриевна стояла у могилы, смотрела на свежий холм. Две потери за три месяца.
— Мама, — сказал Дмитрий, подходя. — Ты как?
— Держусь, Митя. Держусь.
Он обнял её. Она почувствовала, как он вырос. Уже почти одного с ней роста, плечи шире, голос грубее. Её младший сын становился мужчиной.
Лето 1848 года принесло новый удар.
27 июня, в ночь на 28-е, в Аремзянском загорелся завод, который Мария Дмитриевна поднимала из руин. Который кормил семью, давал надежду, был её детищем.
Пожар начался в печном цехе. Пламя перекинулось на склады с сырьём и готовой продукцией. К утру от завода остались только обгоревшие стены и горы битого стекла.
Мария Дмитриевна помнила этот запах до конца жизни. Горелое дерево, расплавленное стекло, сажа. Она стояла на пепелище, смотрела, как ветер разносит пепел по двору. Рабочие, перепачканные, с обожжёнными руками, молчали. Кто-то перекрестился.
— Барыня, — сказал мастер Пётр Степаныч, — я не знаю, что и сказать. Мы всё делали, как вы учили.
— Знаю, Степаныч. Знаю.
— Может, починим?
Она покачала головой.
— Нет, Степаныч. Кончилось наше дело. Разойдитесь по домам. Я всех рассчитаю.
Он снял шапку, поклонился.
— Спасибо вам, барыня. За всё. Вы были хорошая хозяйка.
Она не ответила. Просто стояла и смотрела на дым, который поднимался к небу. Смотрела на то, что осталось от её трудов.
— Всё, — сказала она тихо. — Всё сгорело.
Рядом стоял Дмитрий. Он молчал, сжимая кулаки.
— Мы восстановим, — сказал он.
— Нет, Митя. Не восстановим. Это конец.
Она знала: завод не поднимется. Не было денег, не было сил, не было времени.
В декабре того же года сгорели и конторские постройки. Завод прекратил своё существование навсегда.
Она вспомнила, как впервые приехала сюда, на этот самый завод. Как стояла у печи, держала остывший образец, как рабочие смотрели на неё с недоверием. Как потом привыкли, стали называть «барыня», уважать. Сколько ночей она провела у этих печей, сколько раз обжигала руки, сколько раз радовалась удачной плавке.
Сорок лет назад отец показал ей первую книгу о стекле. Двадцать лет назад муж построил для неё маленькую печь. Десять лет назад она подняла этот завод из руин. И вот — ничего.
«Всё возвращается на круги своя, — подумала она. — Но я не жалею. Я успела сделать то, что хотела».
Мария Дмитриевна сидела в опустевшем доме и смотрела на свои тетради. Сто семьдесят опытов, девяносто рецептов, шестьдесят чертежей. Всё, что она наработала за годы, осталось только на бумаге.
«Пока я жива — живы и мои записи, — подумала она».
1849 год стал годом перемен.
14 июня Дмитрий окончил Тобольскую гимназию. Аттестат ему вручал директор гимназии — Пётр Павлович Ежиков.
— Ваш сын — гений, — сказал он Марии Дмитриевне. — Я редко встречал таких учеников.
— Спасибо, — ответила она.
Вечером она сидела за столом, перебирала бумаги. Дмитрий подошёл, сел рядом.
— Мам, что дальше?
— Дальше? — Она посмотрела на него. — Дальше мы поедем в Москву. Ты будешь поступать в университет.
— А если не возьмут?
— Возьмут. Я сделаю всё, чтобы взяли.
Она уже всё выяснила. Тобольская гимназия относилась к Казанскому учебному округу, и выпускники должны были поступать только в Казанский университет. Но Мария Дмитриевна не собиралась сдаваться.
«Я не для того растила его, чтобы он стал чиновником, — думала она. — Он будет учёным. Я добьюсь этого».
Она распродала остатки имущества, собрала последние деньги. В середине июля 1849 года Мария Дмитриевна вместе с Дмитрием и Елизаветой отправилась в Москву.
Перед отъездом она перебрала свои тетради с опытами, рецептами и чертежами. Она положила их на дно сундука, рядом с засохшим стеблем льна, осколком детства и отрезанными косами дочерей.
«Это всё, что у меня есть, — подумала она. — И это всё, что останется».
Последний раз она оглянулась на Тобольск с пригорка, где кончалась дорога. Город лежал внизу, серый, дымный, привычный. Здесь прошла вся её жизнь.
— Ты что, мама? — спросил Дмитрий, видя, как она замешкалась.
— Прощаюсь, сынок, — ответила она. — С этим городом, с прошлым, с собой прежней. Дальше — новая жизнь.
— Ты не боишься?