Страница 21 из 43
Глава 11. Семья
«Тот, кто боится потерять, учится ценить каждое мгновение. Тот, кто ценит, — выживает».
— Из записок Марии Корсаковой
Весной 1823 года Мария поняла, что снова беременна.
Она сидела за своим столом, перебирала образцы стекла, и вдруг её стошнило. Она не удивилась. Достала с полки берестяной туесок с травами, заварила кипятком, выпила до дна. Горько, вязко, привычно.
— Ты знаешь, — сказала она мужу вечером. — У нас будет ещё один.
Иван Павлович отложил газету, посмотрел на неё поверх очков.
— Ты не рада?
— Я спокойна. Время покажет.
— Если мальчик, назовём Иваном. Как меня.
— А если девочка? У нас уже пять девочек.
— Тогда придумаем красивое имя для девочки.
Мария усмехнулась. Ей казалось, что на этот раз будет мальчик. Она чувствовала его иначе: тяжелее, увереннее, чем дочерей. Ребёнок шевелился сильно, толкался в бока, будто торопился выйти на свет.
«Боевой», — подумала Мария.
В июле 1823 года по Тобольску разнёсся слух: император Александр I посетил Оренбург и Урал. Говорили, что он ехал инкогнито, в простом сюртуке, без свиты, и останавливался в крестьянских избах.
— Зачем? — спросила Маша.
— Хочет своими глазами увидеть, как народ живёт, — ответил отец. — А не только по бумагам.
— А вы бы хотели царя увидеть? — спросила Ольга.
— В Сибири царей не показывают, — усмехнулся Иван Павлович. — Далековато.
Мария молчала. Она думала о своём:
«Царь путешествует по стране, а я — по рецептам. У каждого своё дело».
В августе 1823 года в мире алхимии произошло событие, которое докатилось даже до Тобольска.
Иван Павлович принёс из города «Алхимический вестник». На обложке был портрет немецкого алхимика.
Магистр Альберих фон Штерн, работавший при дворе саксонского курфюрста, объявил, что выделил из горного хрусталя «сияющий эфир». Бесцветную жидкость, которая застывает на холоде в прозрачный камень, а при нагревании вновь становится текучей. Якобы такой эфир можно смешивать с любыми красками, и тогда стекло будет не окрашиваться, а светиться изнутри.
— Враньё, — сказал Иван Павлович, дочитав заметку. — Слишком красиво для правды.
— А если нет? — спросила Мария.
— Если нет — это переворот. Представь: окна, которые не надо мыть, витражи, что светятся по ночам, линзы для подзорных труб, которые не мутнеют.
Мария задумалась. Перечитала заметку трижды, потом достала свой образец светящегося стекла и долго сравнивала его с описанием фон Штерна.
«У меня тоже светится, — подумала она. — Но не так ярко. И не становится жидким от тепла».
Она попробовала повторить: смешала толчёный хрусталь с селитрой и бурым железняком, прокалила в тигле. Вышла мутная, пузырчатая масса, которая плавилась неравномерно.
«Нужна более высокая температура, — записала она. — И, возможно, секретная добавка, которую фон Штерн не раскрывает».
Опыт пришлось отложить: приближались роды.
Схватки начались на рассвете 17 октября 1823 года.
Мария лежала на кровати, сжимала зубы, не кричала. Рядом хлопотала акушерка. На этот раз всё шло быстро. Ребёнок не торговался, не медлил, будто знал, что его ждут.
К полудню акушерка приняла тугой, громкий свёрток.
— Мальчик! — объявила она, улыбаясь. — Богатырь. Руки-ноги, как у кузнеца.
Мария взяла сына на руки. Тяжёлый, горячий, со сжатыми кулачками. Он не плакал. Он требовал, бушевал и колотил воздух.
— Иван, — прошептала Мария.
Она прижала его к груди и закрыла глаза. Пахло молоком, кровью и почему-то сосновой хвоей.
Иван Павлович заглянул в дверь, увидел сына, замер.
— Наследник, — выдохнул он.
— Нет. — Она покачала головой. — Ребёнок. А наследником он станет сам.
Мальчик рос быстро. В два месяца держал голову. В четыре стал переворачиваться. В пять — сидеть. Не болел, не капризничал, ел за двоих. Аполлинария, которой шёл третий год, косилась на брата с подозрением.
— Он кричит, — жаловалась она.
— Младенцы все кричат, — отвечала Мария.
— Я не кричала.
— Кричала. Просто тише. Ты же девочка.
Аполлинария подумала и решила, что это нечестно. Но спорить не стала. Вместо этого она принесла брату деревянную ложку и протянула. Иван ложку схватил и сунул в рот.
— Он её съест! — закричала Аполлинария.
— Не съест. У него зубов нет.
Но Аполлинария уже не слушала. Она пыталась вытащить ложку изо рта брата, а он держался мёртвой хваткой. Мария смотрела и улыбалась.
Зима 1823 года выдалась снежной и ветреной.
Мария почти не выходила из дома. Кормила Ивана, нянчила Лизу, учила старших. Маша уже свободно читала и писала, помогала переписывать тетрадь.
Однажды за ужином Иван Павлович спросил:
— Ты когда-нибудь думала, что твои записи могут напечатать? Как книгу?
— Кто напечатает? Женщину? — усмехнулась Мария.
— А почему нет? Науке всё равно, кто открыл.
— Пока не всё равно. Но когда-нибудь, может быть.
Маша подняла голову.
— Я напечатаю, мам. Когда вырасту.
— Ты сначала вырасти, — сказала Мария. — А там видно будет.
— А я, — сказала вдруг Ольга, отрываясь от гуслей, — сложу песню о твоём стекле.
— Сложи, — улыбнулась Мария. — Каждая из вас будет делать то, что умеет. Маша печатать, Ольга петь, Катя нянчить, Аполлинария командовать, Лиза болеть и выздоравливать. А Ваня ещё маленький, посмотрим.
— А ты, мама? — спросила Аполлинария.
— Я буду всё это записывать. И плавить стекло. Пока руки держат.
Ольга, которой шёл десятый год, больше интересовалась музыкой, чем алхимией. Она подбирала на гуслях мелодии, пела тонким голосом.
Гусли ей сделал местный столяр за рубль с полтиной. Ольга сама натянула струны, сама настроила. Мария слушала, как дочь перебирает «Во саду ли, в огороде», и думала:
«У неё своя алхимия. Не в тигле, а в звуках».
Катя, восьми лет, помогала по хозяйству: мела пол, нянчила младших, подавала пелёнки. Тихая, незаметная, но всегда рядом.
— Ты у меня золото, — говорила ей Мария.
— Я же твоя дочь. А золото – это металл.
Мария смеялась.
Елизавета по-прежнему оставалась слабой.
Часто болела и не крепла. Ходить начала поздно, говорила мало, ела плохо. Мария водила её к знахарке, поила отварами, купала в тёплой воде с ромашкой.
— Она выживет, — сказала знахарка. — Но слабой останется. Такая судьба.
— Судьбу меняют, — ответила Мария.