Страница 264 из 746
– Спасибо, мы уже догадались, – сухо откликается Анетте.
– Мы же были там, – говорит Дорте, глядя на Анетте. – Мы там были, когда Карл принес кастрюлю и поставил на плиту. А потом я ушла принять ванну, а ты – накрыть на стол.
Уле слегка покачивается на пятках.
– Значит, у тебя было на это время, Карл. И у Дорте, и у Анетте, которая ходила туда-сюда.
– Ну и у кого угодно другого! – Дорте чувствует, как в ней поднимается раздражение на Уле: стоит себе, раскачивается и смотрит на них как бы свысока. – До этого кастрюля тоже долго оставалась без присмотра, – добавляет она.
– Вопрос тогда, пожалуй, в том, кто знал, что отравленное мясо хранится в холодной кладовке, – говорит Карл.
– Да все, наверное, знали? Разве не все присутствовали, когда Стейн уносил рюкзаки? – спрашивает Анетте.
– Ну да, все видели, что он несет их на кухню… Но все ли знали, что мясо убрали в холодную кладовку? – Карл оглядывает лица окружающих.
– Все это поняли тогда, Ян Инге? Папа?
Мужчины смотрят друг на друга, Ян Инге пожимает плечами.
– Вроде упоминали кладовку, но…
– Нет-нет, так мы ничего не добьемся! – Уле снова усаживается и пододвигает стул ближе к Карлу. – Разве в первую очередь нас не мотив должен интересовать? Если отвлечься от твоей довольно нелепой теории, что я жажду разделаться с двумя жителями села…
– Так ведь никто другой тоже не выигрывает от произошедшего, – спокойно парирует Карл.
– Но кто-то же сделал это, и есть два человека, имеющие все основания злиться, – говорит Уле.
– Это ты обо мне и об Анетте, – выпрямляется Ян Инге. – По мне, так пусть бы эти мерзавцы отдали концы, лишь бы у нас не было неприятностей из-за этого. Но уж чтоб я их отравил, это ни в какие ворота.
Он смотрит на Анетте, ждет, что она поддержит его. На лице у Анетте застыло непроницаемое, отстраненное выражение; она молчит. Ян Инге пробует снова.
– Анетте?
На время воцаряется тишина. Постепенно во взгляд Анетте возвращается осмысленность.
– Это я сделала.
Она говорит тихо, и ее слова медленно добираются до их сознания. Три коротких слова. Дорте начинает бить внутренняя дрожь. Ноги слабеют.
– Это я положила мясо в кастрюлю, – немного громче говорит Анетте.
– Но это ж черт…
Ян Инге выпускает ее руку из своей. Его рука бессильно соскальзывает с подлокотника и свешивается вниз. Он весь как-то увядает на глазах у всех.
Дорте смотрит на отца; он так сжал в пальцах чашку с кофе, что костяшки побелели. Отец осторожно взглядывает на сидящую рядом с Анетте мать. Та не сводит с дочери глаз, губы подрагивают.
– Я не знаю, почему я это сделала, – говорит Анетте, без выражения глядя на мать. Глаза у нее кажутся больше и темнее обычного. – Так вышло.
– Oй-ой-ой, – бормочет кто-то. Голос мужской, это Карл или Уле? Во всяком случае, не Ян Инге: он выглядит так, будто ему требуется реанимация.
Дорте встает, неуверенная, что ноги ее удержат. Делает пару неустойчивых шагов. Ее тянет привести в порядок волосы Анетте, они так спутались, особенно на затылке, что похожи на стальную губку. Но она просто подходит к сестре сзади и обнимает ее. Наклоняется пониже и крепче сжимает объятия. Анетте не реагирует. Щека у нее горячая, как огонь.
– Ты думала, что делаешь? – слышит Дорте вопрос матери.
– Ничего я не думала, – отвечает Анетте.
Дорте выпрямляется и взглядывает на брата. Карл растерянно кусает нижнюю губу. Дорте рада, что стоит позади кресла Анетте и не может посмотреть ей в глаза. Дорте потрясена тем, что это дело рук старшей сестры, но в то же время чувствует огромное облегчение. Ведь, значит, это не Карл и, значит, не Уле. И не отец… Как она могла хоть на минуту подумать на него?
– А когда ты успела? – мягко спрашивает она.
– Когда накрывала на стол, – говорит Анетте хрипло. – Нужно было сходить за чистыми бокалами, и на кухне никого не было. В кастрюле булькало, пришлось подлить воды, чтобы рагу не подгорело.
– И ты зашла в холодную кладовую и взяла отравленного мяса? – спрашивает Уле. – Нарезала и положила в кастрюлю?
– Дa, – отвечает Анетте.
– А сколько?
– Все, что оставалось в одном рюкзаке. Большой такой кусище. И еще я специй добавила.
Большой такой кусище. Дорте вздрагивает и плотнее запахивается в куртку. Понятно, что сестра была ужасно разозлена и расстроена, но трудно себе представить, как она режет отравленное мясо, ведь сестра такая правильная, не сказать занудная. Еще и специй добавила, чтобы закамуфлировать вкус.
– Как же ты могла, ты же медсестра, – стонет мать.
Все начинают ворочаться, переступать ногами. Один только Ян Инге сидит мешок мешком. Карл наклоняется к Анетте и поглаживает ее по плечу.
– Спасибо, что призналась, – говорит он просто. – Теперь все будет намного легче.
– Легче? – жестко бросает отец. – И что нам теперь делать, по твоему мнению?
– Отдохнем чуть-чуть? – Мать трет лицо ладонями. – Не могу больше, засыпаю.
– Нам все равно только и остается ждать новостей из больницы, – говорит Уле.
– Пусть меня накажут, – бормочет Анетте.
– Ах накажут? – раздается голос отца. – Да ты соображаешь, что говоришь? Это годы за решеткой, вот что!
Анетте вздрагивает.
– Но это ведь не… – растерянно говорит мать.
Ян Инге начинает подавать признаки жизни. Покачав руками, он тяжело поднимается с кресла. Ни на кого не глядя, идет к гардеробу. Им слышно, как щелкает замок в двери одного из туалетов. Нет сомнений в том, что для него все это явилось полнейшей неожиданностью.
В воцарившейся тишине Анетте встает и пробирается между кресел.
– Я сейчас… – говорит она и уходит в гардероб. Остальные сидят, не шелохнувшись, прислушиваются. Долгий стук в дверь; еле слышные уговоры; в конце концов Ян Инге отпирает дверь и впускает Анетте.
Дорте снова подсаживается поближе к отцу. Все переглядываются, в глазах безысходность.
– Кто бы мог подумать… – бормочет Карл, барабаня пальцами по подлокотнику. Потом хватает кочергу и разбивает обгоревшие поленья в камине. Что-то в них, черных, обуглившихся, неприятное. В сером утреннем свете видно, как из камина, извиваясь, поднимается тонкая струйка дыма.