Страница 263 из 746
Сердце у Дорте пускается вскачь. Смех позволил сбросить напряжение, но теперь еще тяжелее принять суровую правду. Сердце колотится, в ушах шумит. А хочется ли ей, собственно, знать, как это произошло? Она последней уходит из кухни, перед ней две спины: любимого брата и любовника, которого она совсем еще не знает. Случившееся на хуторе представляется немыслимым, невозможным. Ей хочется остановить Карла и Уле, крикнуть им: стойте, не надо!
Вскоре они уже устроились широким полукругом перед камином, у каждого в руке чашка с кофе. Дорте с краю, с другого края Уле. Он чуть отодвинул свое кресло назад, наполовину спрятавшись за Карла и тем самым как бы отделившись от семейного круга. Мать и отец укутали колени пледами. Анетте потягивает кофе и не отрывает взгляд от огня. Кожа вокруг глаз у нее воспаленная, сухая и красная, как при экземе.
Дорте чувствует себя виноватой. Знает, что это нелогично, но все равно чувствует свою вину в том, что Лабана с ними нет. Ее вина, что он не лежит у ног сестры. Что не моргает своими круглыми блестящими глазами, радуясь, что они вместе, что он член стаи. Собака наша, собака. Добрая, хорошая. И чтобы ее жизнь закончилась вот так. Дорте чувствует, что в глазах и носу свербит, и зажмуривается, чтобы удержать слезы.
К булочкам с корицей никто не притрагивается. Огонь в камине шипит и потрескивает, отец громко прихлебывает кофе. Дорте умоляюще взглядывает на Карла, но тот и не думает взять инициативу на себя. В конце концов тишину нарушает Ян Инге.
– Когда мы узнаем, что обещают врачи? – спрашивает он.
– Можем через пару часов позвонить в больницу, – отвечает Уле.
– Они ведь выкарабкаются?
Вопрос повисает в воздухе. Мать покашливает; Дорте видит, что она собирается с мыслями, чтобы ответить.
– Если лечение начнут сразу, то, вероятно, они выживут. Но всегда существует опасность осложнений.
– Но раз врачи знают, что это за яд, они смогут начать лечение сразу же, – говорит Карл.
Мать кивает.
– Конечно, это важно.
Дорте оглядывает такие дорогие, такие знакомые лица. Вот отец, опустил взгляд, молчит.
Мать выглядит на удивление бодрой после практически бессонной ночи. Ян Инге берет руку Анетте в свою и пожимает. Анетте бледно улыбается. В лице у Карла проступила какая-то резкость, чуть ли не язвительность. Позади него мужчина, который совсем недавно был таким близким; теперь же между ним и ей пролегло огромное расстояние. Уле встает и начинает расхаживать по комнате.
– Давайте уж напрямик, – говорит он. – Как бы все ни сложилось, нужно разобраться в том, что произошло. Выяснить, кто это сделал.
Карл наклоняется вперед, уперевшись обеими руками в колени. Смотрит на всех по очереди.
– В самом деле, – говорит он. – Неужели пока не приехала полиция, так и будем томиться в неизвестности? Подозревать друг друга?
Тут подает голос отец.
– Вы с Дорте весь день толкались на кухне, – говорит он.
– Окей, – говорит Карл. – это правда. Я даже поставил кастрюлю разогреваться. Но я готов поклясться, что не клал в эту кастрюлю ничегошеньки.
Дорте покашливает.
– Я тоже, – говорит она, запинаясь. Губы не слушаются, будто застыли. – Даю честное слово, это не я. Я…
Слова не идут с языка, во рту и в горле пересохло. Ей хочется сказать, что для нее подобное совершенно немыслимо, но язык не поворачивается. Ведь рядом сидит кто-то, для кого это не оказалось немыслимым. Она сглатывает. Из глаз текут слезы. Она не пытается скрыть их, даже не вытирает. Отец перевел холодный, пронзительный взгляд с Карла на нее. Неужели он правда думает, что она могла такое сотворить? Или она вместе с Карлом?
– Мы, конечно, можем все по очереди клясться, что не делали этого, – говорит Уле. – Но я сомневаюсь, что это сильно нам поможет.
Теперь внимание присутствующих обращено на него, и Дорте может ненадолго выдохнуть.
– Конечно, я мог бы это сделать. Но зачем? – Уле демонстративно вскидывает руки в воздух.
– Н-ну… Откуда нам знать, может, у тебя какие-то старые счеты с этой парочкой, – осторожно говорит Карл.
Дорте глубоко втягивает воздух. Такая мысль не приходила ей в голову.
Уле явно раздражен.
– Ну конечно, если вы думаете, что я готов рисковать делом, которым зарабатываю на жизнь, из-за этих двух идиотов…
– На кухне не только мы трое были, – говорит Дорте. Ей удалось совладать с голосом. – Ты тоже туда заходила, Анетте.
– Дa, – говорит Анетте, не глядя на нее.
– И я несколько раз заходил, – говорит Ян Инге. – Но ненадолго, просто спросить.
– И никто, кто заходил на кухню, не трогал мясо? Никто не заметил ничего подозрительного? – нетерпеливо допытывается Карл.
Никто ничего не говорит, и никто не смотрит в глаза друг другу.
– Вроде бы только мама с папой вообще не заходили на кухню, – говорит наконец Дорте.
– Во всяком случае, насколько нам известно, – говорит Карл.
Отец качает головой. Мать с изумлением смотрит на Карла; он пожимает плечами.
– Тут ведь что ни предположи, все покажется немыслимым, разве я не прав?
Дорте закрывает глаза. Отключается на мгновение. Это искусство, представить себе немыслимое. Отец изумил их всех своей тирадой перед обедом. Кто знает, что еще накопилось у него на уме? А Уле… Дорте холодеет.
Не слишком ли он хорош, бывают ли такие на самом деле? Эта мысль не покидала ее с самого начала, с момента, когда она увидела его на крыльце. Слишком хороший, слишком красивый, просто-напросто слишком классный. А вдруг он совсем не такой, каким кажется? И Карл… Нет ничего более немыслимого, чем чтобы это сделал Карл. Но ведь она видела, как он стоял один на кухне с бокалом в руке, и этого уже не забыть. Ни у кого другого не было столько времени, чтобы достать и нарезать мясо.
Стены старого деревянного дома скрипят, потом раздается глухой стук. Дорте открывает глаза. По комнате будто ветер пронесся и развернул всех лицом в одну сторону. К окошку, выходящему на площадку между домами. Кто там? Да нет, наверное, порывом ветра опрокинуло что-то на крыльце.
– Ладно; значит, кастрюлю на плиту поставил ты, Карл.
Уле пытается вернуть их к теме разговора.
Карл выпрямляется.
– Дa. Я принес кастрюлю из холодной кладовой и поставил ее на маленький огонь. Она и выглядела, и пахла совершенно обычно.
– Так ведь у охлаждающей жидкости почти нет запаха, – вставляет Ян Инге.