Страница 257 из 746
Не причинить боли. Дорте идет в столовую, и ее пошатывает. Не успевает она открыть дверь, Карл тут как тут, перед ней.
– Они согласны, – говорит она, не успевает он спросить. – Старший обещал. Сейчас Уле принесет ружье.
– Окей, – отвечает Карл и отворачивается.
Дорте видит, что прикатили столик на колесах, на котором Уле возит посуду и еду. Ян Инге и отец готовятся поднять туда Лабана. Берутся за концы одеяла, на котором он лежит.
– Подожди, – говорит Дорте. Подходит поближе, чтобы подставить руки под тело пса, когда они начнут поднимать его. Дорте видит, что Анетте не в силах справиться с собой, отвернулась. Мать стоит рядом и гладит ее по спине.
Пес такой тяжелый, Дорте с трудом удается поддерживать его, а когда Лабана переваливают на столик, ей приходится напрячь все силы. Лабан перебирает лапами, пытается приподнять голову, но не издает ни звука. Лежит на столике, тяжело дыша, время от времени делая беспомощные попытки приподняться. Ян Инге нежно придерживает собачье тело, чуть прижимая его.
– Ну вот и все.
Пальцами он поглаживает пса между глаз. Лабан успокаивается и замирает, лежа на боку. Можно представить себе, будто он лежит на операционном столе, и можно надеяться, что скоро придет кто-нибудь, и Лабан поправится. Ян Инге наклоняется и целует собаку в лоб.
– Скоро все будет хорошо, Лабанюшка мой, – бормочет он. – Мой хороший. Мой добрый. Все будет хорошо. – И опять целует собаку.
И вот Карл откатывает столик к двери. Дорте понимает, что ни Ян Инге, ни Анетте не пойдут с ним. Дорте отворяет перед Карлом дверь и ждет, пока он выкатит собаку. У входа стоит экипированный с головы до ног в охотничью одежду Стейн, в руках винтовка. Уле тоже там, он надел сапоги и толстую серую куртку. Он долгим взглядом смотрит Дорте в глаза, потом выходит вслед за Карлом и Стейном. В приемную задувает холодный воздух, пахнущий глиной, землей и мерзлой травой.
Дорте остается в доме: ее трясет, у нее нет сил выйти с другими. Но не может же она стоять тут и ждать выстрела. Она не знает, где еще укрыться, кроме кухни. Там она соскальзывает на пол спиной к стене, подтягивает ноги под себя и заматывает голову широкой шалью. Свет внутри мягкий и серый, будто в палатке.
Карл
Столик на колесиках после дезинфекции вернулся к своим обязанностям – возить посуду. Карл и Уле переставляют на него бокалы, скатерти в пятнах от соуса и блюдца с нетронутым морошковым кремом.
– Уберем десерт в холодильник, – говорит Уле. – Вдруг кто захочет на завтрак?
– Ладно, – отвечает Карл, хотя сильно сомневается в этом.
На хозяйстве остались только они вдвоем, остальные ушли отдохнуть. Даже Дорте, раньше говорившая, что хочет помочь с уборкой, ушла поспать. Но она была явно не в себе, когда Карл с Уле обнаружили ее сидящей на полу рядом с кухонной стойкой.
Они отвели ее в гостиную и усадили вместе с остальными, устроившимися у камина. Уле предложил желающим виски. Разговор не клеился, и вскоре гостиная опустела.
За работой Уле с Карлом не разговаривают. Нет таких слов, чтобы выразить, не говоря уж затушевать, то, что им всем пришлось пережить этим вечером. Теперь в холодной кладовке лежит собачий труп, завернутый в старое одеяло и обтянутый черным пластиком. Об этом лучше не думать.
Карл пытается решить для себя, отвечать ли на Сюсаннины сообщения, а если отвечать, то что именно. Он складывает в уме слова, выстраивает фразы и сразу их отбрасывает. Слова еще ладно, но надо подобрать подходящий тон. Тон решает все.
По тону ее сообщений он отлично представляет себе, в каком состоянии была Сюсанна, когда писала и отсылала их. Похоже, она писала первое, что придет на ум: слова разбегаются в разные стороны, а она торопится поймать их. Но хотя сообщения и написаны в спешке – впечатление, что она была чуть ли не в состоянии аффекта, – Карл подозревает, что она уже давно вынашивала эти мысли. Потому что она открывает и не слишком много, и не слишком мало. Не поймешь только, чего она хочет. Под конец она и сама пишет: “Вероятно, ты не поймешь, зачем я пишу тебе сейчас, но, правду сказать, я и сама не знаю. Просто я никогда не переставала думать о тебе”[15].
– Ну вроде все.
Голос Уле возвращает его к действительности. На столе ничего, тележка нагружена.
– Ты не мог бы прихватить одеяла, а? – Уле показывает на три тоненькие шерстяные одеяла в углу, импровизированную собачью подстилку. Карл внимательно их оглядывает, прежде чем взять в руки.
– Больше всего попало на перину, – говорит Уле. Карл кивает, но все-таки несет одеяла на кухню, отставив руки подальше от себя.
Уле забирает у него тряпье и выбрасывает на лестницу.
– С остальным я сам прекрасно справлюсь, тебя наверняка клонит в койку, – говорит он, сводя плечи так, будто сворачивается калачиком.
Уле наверняка устал до смерти. Интересно, думает Карл, я такой же бледный и осунувшийся, как хозяин? Ну и досталось парню за эти дни. И ведь ни на секунду не выказал слабости, не оставил их в беде. Цельный и порядочный человек, единственное, в чем можно его упрекнуть, это заигрывания с Дорте. Конечно, Карл знать ничего не знает об отношениях Уле с женой, да и не его это дело. Но не та сейчас ситуация, чтобы Карл, как эдакий старорежимный патриарх, выспрашивал Уле о его намерениях по отношению к сестре.
Поэтому Карл задает совсем другой вопрос:
– Один точно справишься?
Уле вяло кивает.
– Кое-что может и до утра подождать. А ты и так сделал более чем достаточно.
Карл стоит и смотрит на него. Потом говорит:
– Если уж кто сделал больше всех, так это ты.
Идет к Уле обняться. Но чувствует себя немного неловко, обхватывая Уле руками, и перестраивает жест на мужской манер – похлопывает Уле по спине. Уле воспринимает это со своим неизбывным спокойствием.
– Иди поспи. Завтра ждет новый день, новые проблемы, – усмехается он.
– Будем надеяться, ночь пройдет спокойно, – выходя в приемную, бросает Карл через плечо.