Страница 243 из 746
Например, когда он высказывается о своем единственном сыне. Такое впечатление, что, когда он говорит о Карле, в его словах слышится ирония, а то и презрение. Когда Дорте прошлым вечером разговаривала с отцом, он скептически отозвался о планах сына работать на собственную фирму.
– И он, не умея отличить осины от дуба, собирается показывать людям природу? – ворчал отец.
Хорошо еще, Карл был занят разговором с матерью, и работал телевизор.
– Он занимался-то чем? Сноубордингом, серфингом, кайтингом, и как там еще все это называется. Что он знает о лесе, о жизни животных, о вегетации?
Дорте не стала ему перечить, надеясь, что отец замолчит, пока Карл не услышал его. Но теперь, когда отец так холодно говорит о собаке сестры, она чувствует, что в ней поднимается злость. Почему отцам так сложно гордиться своими сыновьями?
– Ну я пошла, мне надо помочь Карлу и Уле с готовкой.
Дорте переносит свою руку на подлокотник плетеного кресла, опирается на него и встает. Ей приходит в голову, что можно же включить телевизор. К счастью, показывают передачу о природе, а не какую-нибудь бесконечную новостную программу. На какое-то время родители отвлекутся.
На кухне сильно пахнет жареными грибами. Уле жарит крохотные золотистые лисички; они плавают в масле и скворчат. Дорте так и тянет к плите, понюхать. Все лучшее, что есть в лесу, сконцентрировалось в этом насыщенном аромате. Уле бросает на нее быстрый взгляд и улыбается, опустив глаза к сковородке, – теплой, едва заметной улыбкой, которая, может быть, предназначена ей.
– В вашем распоряжении, – салютует она.
– Мы тебе оставили настоящую синекуру, – говорит Карл за ее спиной.
– Правда, правда. – Уле улыбается еще шире. – Повысили тебя в звании с посудомойки на чистильщицу картофеля.
Уже стоит наготове большой пакет продолговатых золотистых картофелин, можно приступать. А где же вино? Кок ведь может себе позволить бокальчик вина для поднятия духа. Но, видимо, жалкая чистильщица картошки – не может. Дорте вздыхает и принимается за работу, конца и краю которой не видать. Уле несет разделочную доску и нож.
– Картошку порежь потом кубиками.
Он положил руку ей на плечо. Его ладонь как ни в чем не бывало покоится у нее на плече. Вообще-то она не любит, чтобы мужики ни с того ни с сего трогали женщин, с которыми разговаривают. Многие так делают: ладонь на талии, легкое прикосновение к руке. Показать: мол, моя собственность, я господин, или мы, мол, друг друга понимаем, нас соединяют невидимые узы. Но тут как не поддаться? Не поддаться руке Уле, которая дает ей понять, будто между ними что-то есть, и это как раз взаимопонимание, узы?
Она глубоко втягивает воздух.
– Пюре будет, да?
– Не просто пюре. Когда картошка сварится, мы ее разомнем с чеддером, яйцами и маслом, потом уложим в формы для маффинов и отправим ненадолго в духовку.
– А-а, будет вкусно.
Рука соскальзывает с ее плеча, Уле ускользает. Но плечу еще тепло. Дорте чувствует спиной взгляд Карла. Приперев миску к кухонному шкафчику, она срезает с картошки тугие длинные спиральки. Складывает пирамидку из бледных продолговатых картофелин. Отвлекается только на звук распахнувшейся двери. Анетте пришла. В резком свете на кухне кажется, будто на ее лице застыла белая маска.
– Дайте мне какое-нибудь задание, – говорит она. – Мне нужно отвлечься.
Карл приобнимает сестру и подводит ее к рабочему столу.
– Прежде всего тебе нужно выпить, – говорит Дорте, вытирая руки о кухонное полотенце.
Вопросительно взглядывает на Уле, тот кивает на холодильник. Дорте находит там бутылку белого вина с отвинчивающейся крышкой и прихватывает с полки бокал. Анетте облокачивается о высокий стол и закрывает лицо руками. Испускает долгий дрожащий вздох. Дорте наливает ей вина. Переглядывается с Карлом над головой сестры. Никто не произносит ни слова.
В конце концов Анетте поднимает голову, берет бокал за ножку и трясущейся рукой подносит его к губам.
– Мне нужно делать что-нибудь руками, – говорит она, отпив большой глоток.
– Накроешь на стол, может быть? – осторожно спрашивает Уле, подошедший к ним с еще тремя бокалами.
– Дa, могу.
Вот стоят они со своими бокалами, но никому не приходит в голову предложить тост. С какой радости? Дорте пригубливает вино. Снова цветочное. Похоже, Уле – или его жена – подсели на новозеландские вина. На вкус Дорте, в них слишком заметны тропические фрукты. Но в этом вине проступает легкая зеленая нота, оставляющая долгое послевкусие. Ее тянет причмокнуть, посмаковать, но она вовремя спохватывается.
Анетте уже выхлестала половину бокала.
– Это конец. Мы не можем ничего сделать, – говорит она, не глядя на них.
– Нет. Не может быть! – выпаливает Дорте.
– Мы дозвонились до двух ветеринаров и до справочной по отравлениям, они все твердят одно и то же. Вероятно, ему ненадолго станет лучше, но потом у него откажут почки.
– А как же уголь…
Анетте поворачивается к Дорте. Глаза блестят, бледные губы вытянуты в струнку.
– Чтобы уголь вообще как-то подействовал, нужно растворить в воде самое меньшее сто таблеток и влить в него эту воду. Нам никогда не впихнуть в него столько жидкости. Единственное, что могло бы помочь, это если бы ветеринар дал ему противоядие. Но нам отсюда не выбраться. И вообще уже прошло слишком много времени.
– А где Ян Инге? – тихо спрашивает Карл.
– Сидит возле собачьей лежанки и ревет, – отвечает Анетте и вливает в себя остатки вина. Потом шлепает ладонями по столу. – Покажите мне, где стоит посуда, и я начну накрывать на стол.
Дорте подводит Анетте к посудным полкам. Вяло показывает полку с бокалами и блюдцами. От слов Анетте она совершенно обессилела. Бедная собака. Сколько же времени ему придется… Она не решается додумать эту мысль до конца. Слышит, как Уле с Карлом обсуждают, как лучше распределить оставшуюся работу, чтобы блюда были готовы к тому времени, когда их будет пора подавать.
– Гейр и Стейн тоже ведь должны поесть? – спрашивает Карл.
– Я им дам то, что осталось со вчерашнего дня, – отвечает Уле. – В холодной кладовке стоит кастрюля, только разогреть.
Анетте оборачивается.
– Они пьют, – говорит она. – Мама сказала, что они много раз лазили в бар за пивом.
Между глаз Уле складывается резкая морщина.
– Я им сказал, что они могут взять себе по банке, но напиться я им не позволю.