Страница 90 из 236
– «Ваше преподобие»! – гневно поправил его дьякон, не меняя тона, и рявкнул, тыча пальцем на койку: – Туда клади! Так что не нужно изображать тут институтку, ты понял⁈ – Ага, это уже мне. – Не советую испытывать моё терпение, тебе не понравится. Даю четверть часа, чтобы привести себя в порядок, и жду тебя на платформе!
Санитар, сжав плечи и стараясь казаться невидимым, юркнул в коридор. А до меня вдруг дошло, что за назойливая мысль крутилась в моей голове касательно начальницы санитарного поезда. Анна Кирилловна ! И на дядь Ваню Соколова как похожа! Особенно улыбкой. Сестра!
– А знаете что, ваше преподобие, вас ведь могут ждать серьёзные неприятности.
– Ш‑ш‑што? – не веря ушам, прошипел он.
– Вы нахамили начальнице поезда. А это, между прочим, Анна Кирилловна Румянцева, дочь великого князя Кирилла Фёдоровича, племянница императора всероссийского. – Я обернулся к постели и взял из стопки одежды гимнастёрку. – У вас, вроде, пятнадцать минут есть. Я б на вашем месте побежал да извинился.
Некромант издал невнятный звук, развернулся на каблуках и вылетел в коридор.
Словно дождавшись этого момента, тот же пожилой санитар сунулся в бокс уже с сапогами:
– Да паря, попал ты как кур в ощип. Какой важный чин по твою душу прибыл, а? И важный и крикливый! – он покрутил головой, но ответа дожидаться не стал, а только перекрестил меня и поспешил исчезнуть.
– Спасибо, отец!
– Да ладно, чего уж там, – ответил он, торопливо удаляясь по коридору. Боялся, поди, под горячую руку важной персоне попасть.
ХОЧУ ЛИ Я НА ОПЫТЫ?
Форма мне досталась солдатская, обычного защитного цвета (не как у итальяшек, буро‑болотная, а посветлее, как песчанка с прозеленью), не новая, но чистая, тщательно отстиранная, местами подштопанная. Покуда без знаков различия. Может, обычные армейские некромантам‑послушникам и не положены? Зато сапоги так прям офицерские, яловые! И где они мой размер только раздобыли? Обычно каптенармусы, заслышав «сорок седьмой», начинают тихонько бухтеть, как закипающий чайник.
Я в темпе переоделся. Так. Теперь решить для себя окончательно: я телок на привязи или как? Если телок, то самое место мне в стойле. На изучение всех моих потрохов согласный. И почему мне эта радужная перспектива не нравится, даже сам удивляюсь. Наверное, воспоминание об обгорелых руках, цепляющихся за косяк выжженной деревенской управы, мне покоя не дают…
Вышел в коридор. Огляделся. Обычный, как по мне, больничный поезд. Теперь пробежимся. Я быстрым шагом, изо всех сил уговаривая себя действительно не бежать, прошёл пару вагонов в сторону, противоположную той, куда удалился дьякон. Почти прошёл и третий, как в спину меня окликнула дородная медсестра:
– Петька, ты где прохлаждаешься⁈
Внезапно. Кажись, обозналась. Я обернулся, но она на меня уж не смотрела, роясь в крошечном шкафу‑каптёрке:
– Хватай вон те тюки! – по‑прежнему не глядя на меня, ткнула она пальцем в здоровенные тюки белья. – Живо‑живо! Машина ждёт!
Точно, приняла за кого‑то, а оно мне и на руку!
Поможем, чего не помочь? Тюки остро пахли кровью и прочим неприятным, что от стремления людей помножить друг друга на ноль случается. Видимо, из‑под раненых. Я взвалил один тюк на плечо, второй зажал под мышку и пошёл за сестричкой. По‑любому, сейчас в какую‑то местную прачечную сдадут.
Так и оказалось, мы вышли на перрон, пожилой немец принял у меня эти тюки и закинул их грузовичок. А потом, не обращая больше на нас никакого внимания, сел в кабину. Машинка заурчала двигателем. Щас уедет. Вот он мой шанс. Тем более, что медсестра уже потопала обратно в вагон!
Я в три шага догнал дойчевскую машинюшку и рыбкой нырнул в кузов. И даже не ушибся совсем, поскольку кузов был завален тюками с бельём. Я упал в серединку и затаился.