Страница 82 из 236
Глава 2 СОГЛАСНО ПОЛУЧЕННЫМ ДАННЫМ
ИЗВЕЩЕНИЕ
Иркутск, особняк Коршуновых
10 января 1948 года, поздний вечер
Коршунов Илья Алексеевич
К вечеру в нашем доме собралась вся родня – сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.
Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя – вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:
– Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить…
– Добровольцем хочешь уйти?
Хаген нервно дёрнул подбородком:
– Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец… Никаких известий. Марта плачет целыми днями.
– Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.
Хаген живо обернулся ко мне:
– Учащихся отзовут из отпусков?
– Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку – и на фронт. Преподавательский состав – старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.
– Что ж ты сразу мне… – он осёкся. – Извини, я понимаю. Не до того было.
– Остаёшься?
– Конечно. Не брошу же я мальчишек.
…
Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.
– Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.
Я кивнул:
– Спасибо, капитан.
Вышло тускло.
…
Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.
– Вот, – я положил на стол похоронку. – В самое Рождество.
И тут хлопнула дверь – аж с треском! – и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:
– Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! – она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.
Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.
– Перестань, Мария! – Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: – Всем больно. Но надо признать… документы…
– Я не хочу ничего слышать про документы! – ещё сильнее закричала Маша. – Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!
– В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, – с трудом сказал я. – И курсантское удостоверение. И письмо.
– Письмо⁈ – Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… – Вот же! – она трясущимися руками развернула треугольник: – «Дорогая мама…»
Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.
Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»
И вдруг из‑за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:
– Что это?..
Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:
– Что это такое?
– Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.
Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:
– Разве они сгорели?
– В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, – непонимающе ответил Хаген.
– Значит, Хотару… – лиса покивала своим мыслям. – А я‑то думаю, что мне напоминает этот рисунок на полотнищах…
Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.
– Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, – сказала Айко, как о деле решённом. – Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!
– А ну‑ка! – баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. – Давайте, давайте остальные!
Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.
Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему‑то. После чего прихлопнула пачку рукой:
– Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!
– А я говорила! – закричала Маша. – Нет его там!
– А тебе капель успокаивающих надо, – сурово отбрила её бабушка, – орёшь, как скаженная!
– Ладанку могли и снять, – рассудительно сказал Ваня, – или гайтан порвался.
– Вон их тут сколько! – грозно фыркнула баба Дуся. – Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈
А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести – дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* – он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…
*волхв‑предсказатель.
Господи, где правда?
УСЛЫШАННОЕ
Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице
День всё тот же. Вечер
Аркадий
После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела – каких‑то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.