Страница 77 из 236
— Ну смотрите, — мне отчего-то вспомнилась присказка деда Лёши, — я академиев не заканчивал…
Я двумя горстями зачерпнул дымку. «Плесканул» в обрубок тела. Оно задёргалось…
«Ну-ну-ну! — заторопил пулемётчик. — Давай же!»
Ещё?
Да этой сирени тут, хоть жопой ешь! Жалко, что ли⁈ Да вот тебе ещё пригоршня! Две! Лишь бы что-то…
И тут к тушке подтянуло оторванную ногу и словно… срастило?
«Спасибо! — возликовал пулемётчик. — Могёшь, разведка!»
Похоже, его эта сумасшедшая конструкция совершенно не смутила. Он втёк в получившийся конструкт, и тело, подхватив пулемёт, подпрыгивающими, страшными колченогими движениями уместилось в воронке.
А я подхватил винтовку и побежал дальше по траншее. Почему-то мне казалось, что очень важно добраться до своих.
АРТИЛЛЕРИЯ
Да где я есть-то, ядрёна колупайка? На командный пункт меня, что ли, в беспамятстве тащили? Или в госпиталь пытались определить? Ничего уже не поймёшь в этой каше.
Впереди, пока ещё вдали, по полю к нашим укреплениям шли несколько цепей пехоты и восьмёрка тяжёлых ползунов. Ещё несколько чадило, разбросанных в разной удалённости от русских укреплений, кой-какие — совсем близко. И пехоты вражеской вокруг них лежало неслабо. А нормально мы их покрошили!
Это ж какая волна атаки? Вторая? Или третья уже?
Я бежал в совершенно сюрреалистичной тишине, и фигуры стреляющих по противникам солдат казались мне странными тенями. Я не слышал их криков. Не слышал лязга оружия, выстрелов — ничего. Может быть, я всё-таки умер?..
Но что-то настойчиво толкало меня вперёд.
…
Часть окопов впереди была разворочена взрывом и перегорожена вывернутыми из земли брёвнами. Я выскочил в обход — на поле. Пригибаясь, побежал короткими перебежками. Недалеко взметнулся огромный фонтан земли — рядом ещё один! — заставив меня броситься в воронку, прикрывая голову руками.
Вдруг — кто-то за плечо трясёт.
Приподнялся (это громко сказано! — голову от грязи оторвал). Снова сирени черпнул, по лбу размазал. Вроде, прояснело в глазах.
Оказывается, я недалеко от специального окопа, куда мы с парнями пушку нашу определили. Я её ещё вытаскивал. Теперь она лежала на боку, без колеса, и солдатики, которых лейтенант в артиллеристы определил, лежали рядом. Ни один не сбежал, все тут остались. И тряс меня один из них. Полупрозрачный.
«Давай, помогай, разведка! У меня ещё восемь снарядов!»
— А ты как знаешь что помочь могу? — с нездоровым любопытством спросил я у призрачного артиллериста.
«А хрен его знает, — пожал он плечами. — Знаю и всё. И глаза у тебя светятся».
— А ты как до меня дотронулся? Ты ж призрак?
«И чего теперь? Не должен что-ли?»
— Признаться, не в курсе.
«А коль не знаешь чего, молчи! Треплется сидит! Давай шевелись, разведка!»
— Вот ты наглый, а! — восхитился я, перебегая в сторону разгромленного капонира.
«Это ты меня живым не застал… — грустно похвастался он, — сейчас-то чего уж».
Хотел я ещё чего-то ему умное сказать, но вышло только:
— Гос-споди, да как же?..
Просто артиллеристов буквально на куски порвало. На фарш.
«А не знаем! Но надо! — от бруствера, щедро заляпанного красным, отделился ещё один призрак. — Как хочешь делай, но надо, чтоб мы могли стрелять!»
«А то что ж получается, зря всё?» — ещё один призрак.
Ядрёна колупайка, осознать бы ещё, как я это делаю.
По-моему, просто делаешь — и всё. Как-то так.
Спасибо. Ты о-о-очень мне помог.
Ну — чем мог.
— Вы простите, братцы, если что не так получится, — заранее повинился я и принялся «лепить», вливая… нет — заливая всё вокруг сиренью. Подмечая, что сама собой она на окружающее никак не действовала, а вот из моих рук — ого!
Шевелящиеся и сползающиеся друг к другу останки заставили меня снова усомниться — не помер ли я? Впрочем, особо предаваться философии было некогда, артиллеристы торопили меня в три голоса, так что я только и успевал «плескать».
В итоге из огромной воронки поднялась страшная до одури штука. Даже не знаю, как ещё можно было это назвать. Словно из глины слепленная колченогая хреновина с тремя головами, двумя длиннющими руками и тремя ногами.
«Охренеть! — оценил монстра один из призраков, а потом втёк в эту страховидлу, и левая голова повернула ко мне своё лицо: — А работает! Робяты! Давай сюда все!»
Два других призрака один за другим влетели в… да как его называть-то? Голем? Создание? Рукотворный гекатонхейр спокойно и даже как-то буднично перевернул пушку, подтащил снарядный ящик и затолкнул в затвор снаряд.
«Ты б шёл отсюда, разведка. Они ж сейчас в нас лупить будут. Дал ты нам второй шанс, спасибо», — и корявая длинная рука отдала мне честь, прижавшись к виску одной из голов.
— Бывай, артиллерия! — я рванул до ближайшего окопа.
НАШИ
Я бежал.
А позади вздрагивала от выстрелов из пушки земля. Да, я по-прежнему не слышал «живых» звуков. Но мёртвые артиллеристы показали, что не зря я помог им. Одна из бронекоробок дёрнулась, и из неё показалась робкая струйка дыма. А потом вражеская машина так жахнула, что взлетевшая в небо башня, рухнув, прибила несколько своих же пехотинцев. А у второго ползуна раскатилась лента гусеницы, машину развернуло под углом. Всё — отъездился, по крайней мере на сегодня — точно.
Я бежал по виляющей траншее окопов. Мимо серых фигур солдатиков. Взглядывая на поле.
Вот ещё один ползун задымил.
Остальные были то ли ловчее, то ли лучше подготовлены. Они то разгонялись во всю свою мощь, то резко тормозили, выплёвывая снаряды в огненных вспышках. И в линии наших укреплений вспухали новые, неслышимые мной взрывы.
Я бежал, понимая, что окопы на нашем фланге практически пусты. Здесь не было серых стреляющих фигурок — только лежащие тела, чьи глаза видели уже совсем другое небо.
А вон наш «Мортье»!
Второй раз за этот день меня словно холодом окатило. Даже отсюда я видел, что огромный корпус лежал не так. Что могло его сдвинуть? Прямое попадание снаряда? Или вон тот протаранивший его в бок ползун? За ним оказался ещё один, чуть не доехавший, чадящий гарью, практически навалившийся на огнемётный окопчик, на краю которого лежал Лёха. Я кинулся к нему:
— Волчок! Жив? — я перевернул тело и увидел, как страшно он обожжён.
На превратившемся в кровавую маску лице слабо шевелился провал рта. А я не слышал его. Не слышал!!! Значит, Лёха ещё жив!