Страница 41 из 236
Шёл, смотрел на банку, подписанную квадратным почерком Матвеича. Думал одновременно и про старого техника, и про то, что чаю бы сейчас… И тут до меня дошло — чего я эту банку-то в руках тащу? У меня ж теперь сидор есть! Оглянулся — сейчас бы как в сказке, сесть на пенёк. От пирожка я бы тоже, между прочим, не отказался. Но вокруг, как назло — ни одного пенька!
— О! — взгляд мой упал на валяющееся чуть в отдалении дерево, похоже, вырванное взрывом.
Отошёл я с тропинки, устроился на импровизированной «лавочке», где расстояние меж ветвями посвободнее показалось, залез в мешок… и обомлел.
Не мой сидор-то!
У меня барахло было армейское стандартное, без излишеств, так сказать. Всё казённое. А тут тебе мешочек для чая вышитый, тёмное сало холодного копчения, завёрнутое в вощёную бумагу. Даже кружка в чехле вязаном, чтоб руки не обжигать.
А номер как же?..
Я торопливо рылся в чужих вещах, искал документы. И как назло нашёл их почти на самом дне, у прожжённого края. Синяя солдатская книжка тоже частично прогорела, от фотографии только низ уцелел. А вот имя… Аркадий Ильич Дерунов. Тёзка мой бурый!
Я тупо таращился в документ. Номера у нас, оказывается, почти совпадали. Только мой был «4913390», а у него «4913398».
И что делать? Бежать назад, говорить, что ошибся я? Это после того, как чуть не концерт хозяйственникам устроил?
Ядрёна колупайка…
Надо узнать хоть, где у них тут госпиталь. Вряд ли сильно далеко. Тут в европах вообще ничего «далеко» не бывает, всё рядом. Отвезу тёзке сидор лично, расскажу, как обознался, посмеёмся!
А на себя новое получу. У каптенармуса!
Приняв это волевое решение, я заставил натруженные ноги встать и тащить меня в сторону расположения части.
В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ
Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса
7 января 1948 года, вечер
Странная какая-то тишина царила вокруг. И безлюдье. Очень мне это сделалось подозрительно, пока я медвежьим слухом не разобрал знакомый мерный шорох цепочки. Никак, кадило?
И тут же, подтверждая мою догадку, послышался негромкий хорошо поставленный голос:
— Благословен Бог наш…
Отпевание началось!
Ноги сами понесли меня туда.
Если б не кусты, я бы издалека увидел эту толпу — простоволосую, понуро опустившую головы. Я подошёл и встал с края. И тут понял в чём ужас. Лежащих в рядах на земле было гораздо больше, чем стоящих. Сколько же наших гадские англы покрошили!
Батюшка размеренно читал молитву. Я стоял, смотрел на длинный ряд прикрытых шинелями тел и думал, что вот и я мог бы тут лежать, если бы не нужные механические навыки. Некоторые лица отдавались болезненным узнаванием. С этим в поезде рядом ехали. Этого помню, за вещевым довольствием вместе стояли. Этого в столовой видел. Тимоха Быстров… Против него в ряду живых, уже не стесняясь, плакал Федька.
Дальше лежали наши, оборотни. Вон рысёнок Фимка, который ни с кем уж не будет заедаться. И сосед его, имени не помню. И ещё, ещё лица, так жадно слушавшие истории про героического медведя Илюху Коршунова и друга его, волка Серго Багратиона. Как они мечтали, что совершат не менее славные подвиги! И… тут я понял, что не буду искать госпиталь. Потому что дальше, во втором ряду, лежал мой тёзка, Аркадий Дерунов. Бурый мишка. Как он понадеялся тогда, что родню нашёл! И как расстроился потом.
Не выйдет у нас, значицца, в бою побрататься.
Такая злость меня вдруг взяла. И решил я, что никуда я этот сидор не понесу. И книжку солдатскую не сдам. Ведь Коркин — кто такой? Его ведь и не было никогда. Всей жизни Аркашки Коркина — шесть неполных дней. Придёт запрос в Железногорск на подтверждение личности — там и отпишут, мол: нету такого и никогда не значился. Бросится служба безопасности подозрительного Коркина ловить — а его снова нету. Погиб при атаке. Вот и спроса нет.
Батюшка, нараспев произнося молитву и размеренно помахивая кадилом, пошёл сперва вдоль ряда мёртвых, потом обернулся к живым. Прозрачные клубы курящегося ладана поплыли вдоль строя. И мне, на удивление, как-то легче вдруг стало. Отступил надоевший уже за сегодня сиреневый туман. Бодрости маленько прибавилось.
Да. Помер Аркашка Коркин. Он и так нежизнеспособен был. Что́подложным именем назвался — руки за спину и разбирательства, что́герцогским сынком себя обнаружить, чтоб наоборот — принеслись телохранители из Третьего отделения и под локоточки везде водили, а начальство только ласково улыбалось бы… тьфу! Тут даже не знаешь, что хуже. Оба хуже, верно.
А Аркадий Дерунов пускай воюет. Я уж постараюсь, чтоб воевал он достойно. Чтоб родители им гордились. А если судьба погибнуть мне — старики хоть пенсию за сына побольше получать будут.
Батюшка затянул «вечную память», и все стоящие растянуто подхватили. После похоронная бригада принялась укладывать тела в могилу, а мы по очереди подходили и прощались. Сперва подпустили ходячих раненых, среди которых был и Федька. Я надеялся, что подойду к нему позже, но их всех тут же под сердитое покрикивание знакомой целительницы Марь Степанны загрузили в грузовичок и отправили в госпиталь. Может, и к лучшему. Что говорить в таких случаях, и как поддержать, когда брат погиб, я выдумать не мог.
Следом разрешили прощаться остальным. Мы подходили друг за другом хмурой цепочкой, кидали в могилу по три горсти земли. Гробов не было, и земля мягко стукалась о солдатские шинели, которыми были укрыты погибшие. И несмотря на яркое солнце, плечи пробирал озноб.
НАЙТИ НАЧАЛЬСТВО!
Я ещё постоял у братской могилы, уверил себя в правильности принятого решения и направился отыскивать штабную землянку.
На глаза начальству, согласно армейским заветам, конечно, лишний раз лучше не попадаться. Косяки за каждым всегда найдутся. Сидор прожёг? Прожёг. Шинель, опять же, пролюбил. Уже два косяка! Документ не сохранил! Три! И третий косяк, почитай, всех злее!
С другой стороны, «Гвидона» из трюма кто вывел? Я. Кто бой принял и, пока они тут муравьёв изображали, почти в одну каску сорвал наступление франков? Опять же я. Так что — кто молодец? Я молодец!
Я приободрился и зашагал живее. День к вечеру, а я болтаюсь тут, как известная субстанция в проруби.