Страница 12 из 236
— Вчера у меня из еды был только снег, — честно сказал я.
Бабы начали усмехаться, а эта хмурая качнула головой:
— Пошли к нам. Всё одно вербовщик раньше восьми свою лавочку не откроет, поешь с моими, да вместе и пойдёте. Тебя как звать?
— Аркадием.
— А меня тётя Нюра.
— Давайте с водой помогу вам.
— Да тут два шага.
— А и два шага помогу! — Я подхватил вёдра, оставив тёте Нюре коромысло. — Куда?
— Да вот калитка открыта! — моя неожиданная спутница заторопилась вперёд.
Ворота у них были нарядные — с огромными розами на створках. У крыльца, пристёгнутый к прокинутому через двор тросу мощной цепью, лежал огромный лохматый пёс, при виде меня начавший приподниматься, угрожающе ворча.
— Фу, Пират! Свои! — прикрикнула на него тётя Нюра.
Пёс, похоже, готов был подискутировать, кто здесь свои, и проводил меня с вёдрами недружелюбным взглядом. А в доме царила суета сборов. За распахнутой дверью в дальнюю комнату виднелось движение — кажись, парни мешки укладывают. Из одной двери в другую проскочила шустрая девица, стрельнув на меня синим взглядом, в руках у неё были какие-то стопки — то ли рубашки, то ли полотенца. Горницу наполнял детский гвалт.
— Здравствуйте! — поздоровался я сразу со всеми, поставив вёдра около печи.
— Ой, мама, это кто? — из-за печки выскочила девчонка лет восьми с торчащими в разные стороны косичками, а за ней — ещё трое ребятишек мал мала меньше, от которых у меня аж зарябило с глазах.
— Ану, цыть! — отмахнулась от них мать и пояснила больше мужу, поднявшемуся из-за стола: — Аркадий это, тоже на вербовочный идёт. С дороги, так поест с нами.
— Милости просим! Александр, — отец семейства протянул мне твёрдую, словно доска, ладонь.
— Аркадий.
Из-за плеча отца уже вырастали старшие сыновья, и тоже руки жать:
— Тимофей, — представился тот, в котором я угадал старшего — поширше в плечах, с такими же синими, как у пробегавшей девчонки глазами.
— Аркадий.
— Фёдор, — потянулся младший.
— Аркадий.
— Ну, давайте за стол, — пригласил отец и жестом фокусника достал откуда-то шкалик зелёного стекла: — По маленькой за отбытие.
— Куда ты им! — хлопнула его полотенцем супруга. — Завернёт их вербовщик за запах!
— Не завернёт, — уверенно возразил он, — срочность у их, а потому недобор. Да мы и не собираемся пьянствовать! Под хорошую закуску, по напёрсточку, даже и не запахнет. Тонька, неси мушек!
Синеглазая Тонька, старшая из сестёр, споро выставила на стол четыре крошечных рюмочки (натурально, с выгравированными мушками!).
— И матери уж, — велел отец.
Появилась пятая рюмочка.
— Садись с нами, Нюра. Когда уж сыновей увидим…
Нюра вдруг заплакала, порывисто отвернулась к печи, вздрагивая плечами. Отец встал, обнял её бережно, и тут только я заметил, что вместо одной ноги у него от колена деревяшка.
— Ну ладно, ладно, — сказал он тихо. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Такая судьба наша казачья.
Они сели за стол, но мать ничего не ела, а слёзы уж не переставая катились по её щекам. Отец разлил по рюмочкам жидкость, которая в бутылке казалась бурой, а в рюмки полилась густо-красной:
— Ну, парни, чтоб вражинам вашим ни дна ни покрышки, а вам — с победой домой вернуться!
Чокнулись. Настойка оказалась брусничная, деда Лёша такую тоже уважал.
На столе уж волшебным образом появились тарелки с пшённой кашей, густо сдобренной мясом, пироги, варёные вкрутую яйца, ломти хлеба, нарезанное пластиками розовеющее солёное сало. Тонька суетилась, подставляя ещё.
— Ну мам… — Тимофей смотрел на тихо плачущую мать, не в силах прикоснуться к еде. Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло.
— Ничего, кушайте, — Нюра всплеснула руками, — кушайте без меня, я сейчас успокоюсь, — и вышла в соседнюю комнату.
Отец тем временем разлил по второй:
— Ничего, парни. Давайте ещё раз, за победу, — чокнулись.
Ешь, — подсказал Медведь, — развезёт с голодухи.
Я взялся за ложку. Каша была вкусная, но лицо плачущей тёти Нюры не шло у меня из головы.
— Что-то вы плохо кушаете, Аркадий, — заметила вдруг Тонька. — Никак, не нравится?
— Нет-нет, очень вкусно, — заверил я, соображая, что бы ответить, чтоб не сильно соврать и хлебосольных хозяев не обидеть. — Я, знаете… Опасаюсь я. Слыхал от стариков, что с голоду много наедаться нельзя, помереть можно, а я ж двое суток не евши.
— Ах ты ж, батюшки! — озаботилась девчонка. — А я вам с собой соберу, ага? Когда вас на довольствие поставят, никто толком не знает. Так покушаете в дороге.
— Да что ж вы, неудобно как-то…
— И чего неудобного! Я мальчишкам собрала уже. А вы огурцы солёные любите? Я вот в туесочек, он плотный…
В общем, развила девчонка деятельность такую бурную, что насобирала мне целый узелок, в небольшую клетчатую скатёрку завязала — дня на три станет. Хотел я предложить им денег, в планшетке были — да понял: нет. Обидятся добрые люди. Они от сердца, а я со своими андрейками полезу. Но адрес запомнил и зарубочку в памяти поставил. Жив буду — отдарюсь.
— Ну что, ребяты, на посошок? — Александр разлил по третьей.
Выпили. Посидели ещё минуту, переобнимались у крыльца (причём, все от мала до велика — и со мной тоже) — да и двинули. Семейство Александра осталось стоять в воротах своей усадьбы, потому что, как их отец сказал: «долгие проводы — лишние слёзы». Тётка Нюра смотрела сыновьям вслед, и глаза у неё были сухие и горькие.