Когда зацветут яблони

Глава 53

Председатель возвращался с объезда полей в отличном расположении духа. Посевы, омытые вчерашним дождем, словно выросли за ночь и окрепли. Густая высокая трава радовала глаз сочно-зеленым цветом.

Скоро, совсем скоро начнется жаркая пора – зазвенят на рассвете литовки, укладывающие ровными рядами скошенную траву, а поля наполнятся людским гомоном и веселым смехом.

– Добрый был вчера дождь. Вот каждый день бы так. – Анвар Нуриевич, едва не увязнув задними колесами в жидкой грязи, выехал на центральную деревенскую улицу и бодро покатил к конторе. – Но чтоб с утра непременно солнце – вот как сегодня! Эхма, как по заказу погодка! Через пару деньков можно и покос начинать!

Сенокос для деревенских жителей был хоть и не легкой, но веселой порой. На луга выезжали целыми семьями, с детьми. Косить начинали с самого рассвета – считалось, что росистую траву скашивать легче. Работали потом до позднего вечера и ночевали под звездами.

В котелках готовили еду, которая казалась особенно вкусной – то ли от тяжелого физического труда, то ли оттого, что готовилась она на свежем воздухе. Разговоры, песни и шутки не смолкали во время работы. Сенокос был хорошей возможностью показать свою силу и удаль, выносливость, характер. Осенью обычно играли свадьбы…

Но председатель, такой веселый в обычное время, в пору сенокоса делался вдруг сумрачно-молчаливым. С лица его целыми днями не сходила грусть, глаза словно смотрели мимо собеседника куда-то в далекое прошлое. Он становился рассеянным, на вопросы отвечал невпопад и все чаще старался остаться в одиночестве, наедине со своими мыслями.

Лишь один человек на свете знал, что служило причиной странного поведения председателя в эти дни. Это была, конечно, Танзиля. Другие свидетели этой страшной истории поклялись забрать тайну с собой в могилу – и сдержали свое слово…

Анвар Нуриевич, вынырнув из пучины воспоминаний, поддал газу. Буксуя, машина с трудом двигалась вперед, там и тут увязая в лужах, – об асфальтированной дороге приходилось только мечтать.

– Эх, дороги. Ну давай, родимая, немножко осталось, – Анвар Нуриевич свернул к конторе. Вокруг нее толпилось множество женщин – от яркости их платков и нарядов рябило в глазах. – А это тут еще что за собрание?

Едва председатель вышел из машины, как тут же был окружен со всех сторон. Женщины подступили вплотную, каждая выкрикивала в лицо что-то свое – понять что-либо в этом гвалте было практически невозможно.

– Подождите! Товарищи-женщины, не галдите! – голос председателя потонул в чаячьих криках женщин. – Говорите по очереди! Да вы очумели все разом, никак? По очереди, говорю! А ну замолчали все! Ти-ха!!!

Короткий и громкий приказ возымел действие – женщины разом притихли и замолчали. С удивлением заметил председатель среди присутствующих и свою супругу Танзилю, и престарелую мать Фарита – набожную Зульфию.

– Ну? – Анвар Нуриевич переводил вопросительный взгляд с одной женщины на другую. – Что тут у вас стряслось? Чего не поделили? А ну тихо! Пусть одна говорит!

Женщины переглянулись – идея говорить в одиночестве не прельщала никого. Тогда из толпы отделилась мать Фарита.

– Вот ты, председатель, большой человек, – начала она льстивые речи. – Все про всех в деревне знаешь, в порядке все держишь. Колхоз при тебе процветает, корма скоту достаточно запасается, урожай пшеницы большой.

Анвар терпеливо ждал, пока старуха доберется до сути. Он пытался по лицу супруги прочитать что-то, но Танзиля упрямо отводила глаза, не решаясь поднять их. Чудны дела, однако.

– Чего же хотите вы? – наконец не выдержал он, когда Зульфия перешла к восхвалению личных качеств председателя. – Говорите уже, мне еще в райцентр сегодня ехать.

Зульфия вцепилась в лацкан пиджака Анвара, словно боялась, что тот сейчас убежит.

– Мы к тебе, товарищ председатель, вот с такой просьбой пришли. Приехала тут одна из города, внучка Хаят. Ты человек добрый, незлобивый, пожалел ее, на работу устроил. А она тут воду мутит и людей ссорит, семьи разрушает! Хотим прогнать ее из нашего колхоза!

– Это как это? – Анвар Нуриевич недоуменно уставился на говорившую. – Это на каком это основании?

– Ну вот ты сам посуди, председатель! Вообразила себе эта городская, будто в дела семейные лезть может! А кто ее об этом просил? Никто не просил! Сын мой Фарит – ты его знаешь ведь, он хороший работник – вчера немного повздорил со своей женой Эндже, и она ушла с детьми ночевать к Валиевым.

– Ну так и что же?

– А то, что городская эта взбаламутила ее! У них в городе, конечно, нравы свободные. Захотела – отца родимого ослушалась, убежала с первым встречным! Ребенка во грехе сделала! Захотела – второго от русского родила, срам-то какой! – И Зульфия презрительно сплюнула через плечо. – Шайтан ее подговаривает, не иначе!

– Верно, за такими делами Иблис стоит! Этак она всех тут перессорит и взбаламутит! – послышалось в толпе. – Гнать ее отсюда, не место здесь таким!

– Не место! Пусть уезжает отсюда подобру-поздорову!

– Это она наше место в колхозе занимает еще! Деньги получает немалые.

– Разве это справедливо, чтобы приезжим места рабочие доставались?

– Кто позволил ей в чужую семью лезть?

– Да, Энджениса и Фарит без нее будто разобраться не могут!

– Там же дети, она детей отца лишить хочет?

– Пусть уматывает, пока цела!

– Да, да!

Анвар Нуриевич, отчаявшись что-либо понять из хаотичных выкриков, поднял правую руку вверх и крикнул:

– А ну ти-ха! Я правильно понимаю, что Эндже не хочет возвращаться к мужу?

– Правильно, очень правильно! – обрадовалась Зульфия. – Возвращаться не хочет к родному мужу, потому что эта городская ей в голову втемяшила, что…

– Так, может, ей самой надоело, что Фарит колотит ее почем зря? – прищурился Анвар Нуриевич. – При чем здесь Алия?

Снова поднялся невообразимый гвалт. Анвару показалось, что его несчастная голова сейчас расколется на две половинки, словно спелый арбуз. Он поискал глазами в толпе самую молодую женщину – ею оказалась проворная Ямал.

– Сходи за Эндже, пусть она сама скажет, – попросил он Ямал, и та тут же умчалась, словно только и ждала этой просьбы.

Председатель вновь обвел глазами присутствующих. В глазах Танзили мелькало плохо скрытое торжество. Один Аллах ведал, какие демоны бродили в душе этой женщины. Анвар знал имя лишь одного.