Когда зацветут яблони

Глава 12

– Папа, а мама когда вернется? – любила спрашивать у отца маленькая Алия.

Абдулхак, человек серьезный и немногословный, души не чаял в дочери. Сказать «Никогда» он не мог, хотя и собирался тысячу раз. Чаще всего он переводил разговор на другую тему или отвлекал дочь незатейливой игрой. Но всякий раз, когда трехлетняя Алия, заглядывая ему в лицо и, хмуря брови-птички, настойчиво спрашивала о маме, язык у него каменел и прилипал к гортани.

– О-о, доченька, это еще не скоро случится, – нашелся он однажды, надеясь на короткую память маленькой дочери. – Весной это будет, когда яблони зацветут.

Тридцатитрехлетняя Гульюзем – мать Алии – скончалась в конце ноября, произведя на свет своего четвертого младенца. Опытная бабка-повитуха, принявшая в своей жизни не одну сотню родов, ничем не смогла помочь несчастной. Красавица Гульюзем умерла от потери крови, оставив на попечение безутешного мужа двоих сыновей и младшую дочь. Новорожденный – весьма крупный мальчик – не прожив на этом свете и двух дней, ушел вслед за матерью.

Их хоронили вместе. Календарная осень в тот год отличилась: мороз был по-зимнему крепким, стылая и мерзлая земля сопротивлялась скорбным движениям лопат – будто не желала принимать в свои недра так безвременно ушедшую молодую женщину и ее новорожденного сына. Абдулхак, не желая травмировать детскую память тяжелыми воспоминаниями, отвел ребятишек в день похорон к своей матери – Хаят, нестарой еще женщине, прямой как палка, с всегда сурово поджатыми губами. Несмотря на серьезный характер, была она очень доброй и справедливой, а улыбаться ее отучили горечь и тяготы жизни.

С кладбища Абдулхак вернулся глубоким стариком: черные густые волосы его поседели, на почерневшем от горя лице залегли глубокие борозды морщин. Он лег на кровать и проспал беспробудным сном три дня и три ночи.

Проснулся он оттого, что за плечи его трясли маленькие ручки.

– Папа! Папа, вставай, солнышко уже проснулось! – кричали ему в ухо Алия и пятилетний Азамат. Старший – Арслан – не говорил ничего и, кажется, осознавал тяжкую потерю.

Хаят присела рядом, заглянула в потускневшие глаза сына.

– Вставай, – тихо, но требовательно произнесла она. – Нельзя вслед за мертвыми в могилу ложиться. Живым надо жить!

– Зачем теперь жить, если жизнь моя умерла? – спросил Абдулхак бесцветным голосом. – Не хочу жить больше, – и он отвернулся к стене, не выказав ни малейшего желания подняться.

Хаят сунула детям три остывших перемеча и велела:

– Одевайтесь потеплее да ступайте на улицу, покатайтесь на санках. Как вернетесь – напеку вам блинов.

Убедившись, что дети ушли, Хаят набрала полный ковшик ледяной воды и вновь подошла к кровати сына.

– Абдулхак, вставай! – сказала она. И, когда сын повернул к ней бледное лицо, она окатила его водой прямо из ковшика. Ледяная вода не сумела вывести Абдулхака из равнодушия – он лишь спустил ноги с кровати и тихо заплакал.

– Как мне теперь жить, мама?! Я же не смогу без нее жить!

– Сможешь! – Хаят прижала голову сына к груди и стала покачивать его, как грудного младенца. – У тебя трое детей, Абдулхак! Их надо вырастить, выучить, на ноги поставить. Ты в ответе за них перед Гульюзем! Она на тебя смотрит с небес. И не простит, если ты их сиротами оставишь! Соберись ради детей!

– Я больше никогда не женюсь, мама! Не смогу.

– А вот об этом еще рано говорить, слишком рано! – Хаят ласково провела рукой по лицу сына, смахнула с его щек мелкие бусинки слез. – Придет еще весна, вот увидишь. И яблони в саду зацветут! Запомни – зима не длится вечно!

Абдулхак сдержал свое обещание. Ни одна женщина больше не переступила порог его дома в качестве жены. Ни на одну женщину он больше не посмотрел с вожделением и интересом. И ни одной не удалось зажечь потухшего пламени его некогда горячего сердца.

Первый год после смерти Гульюзем оказался для него самым тяжелым. Взгляд то и дело натыкался на предметы, связанные в памяти неразрывной нитью с любимой женщиной: стул, где она любила сидеть и вязать, зеркало, в которое она смотрелась, расчесывая свои длинные косы, подшитые ее руками легкие ситцевые занавески на окнах. Гульюзем была повсюду. Даже солнечный лучик, пробивающийся сквозь оконную раму, напоминал Абдулхаку о ее нежных и ласковых прикосновениях.

«Я здесь, здесь», – говорили ему две яблони под окном, качая на ветру тоненькими и еще слабыми ветками. Гульюзем посадила их позапрошлой весной в старом яблоневом саду и мечтала вслух, что когда-нибудь они будут срывать яблоки с этих яблонь прямо из окна кухни, сидя за столом большой и дружной семьей.

«Я здесь, – говорила герань на подоконнике, – ты помнишь меня?»

Абдулхак ненавидящим взглядом смотрел на ни в чем не повинный цветок. Ему казалось несправедливым, что руки, посадившие его в горшок, покоятся сейчас вечным сном под землей. В порыве необузданного гнева он как-то хотел вырвать цветок из земли и уже занес было руку над беззащитным растением, но перед глазами его в этот миг предстала Гульюзем, укоризненно качающая головой. В священном ужасе он отдернул руку и больше на цветок не покушался.

Держали его на этом свете только дети. И, глядя в их темные, словно зимняя ночь, глаза, он видел в них продолжение любимой женщины. Их глаза будто кричали: «Посмотри сюда, Абдулхак! Ты видишь, я здесь, я всегда рядом! Я жива и буду жить в наших детях!»

Чтобы не сойти с ума от тоски, Абдулхак занимал себя работой по дому. За считаные недели он научился вязать и по целым вечерам просиживал теперь у печи, вывязывая из овечьей шерсти теплые кофты, носки и варежки детям. Кофты, правда, получались кособокими, а варежки Абдулхак умел вязать только на правую руку. Но зато все изделия получались теплыми и отменно грели в суровые зимние месяцы.

С болью в сердце Абдулхак наблюдал за тем, как грустнеют с каждым днем мальчишки, как несмываемой печатью ложится на их лица черная тень осознаваемого уже ими сиротства.

Зато младшая – Алия не замечала затаенной боли в глазах отца. Она была по-прежнему очень живым и веселым ребенком. С утра до глубокой ночи в доме звенел ее голосок – звонкий, словно хрустальный ручеек, словно песня жаворонка. За этот звонкий голос Абдулхак – а за ним и все остальные – называли Алию не иначе как «Тургай»

[3]

[Жаворонок (тат.).]

.

– Пап, а когда мама вернется? – спрашивала Алия у отца, забираясь к нему на колени и играя с заросшей щетиной на его щеках.