Страница 15 из 117
– Да как же в другой раз, ежели мне сегодня надо! – закричала Фекла. – Где это видано, где это слыхано, чтобы соседи гостям хлеба жалели? Дай хоть корку вчерашнюю!
– Нету, Фекла, вчерашнее курам скормила!
– Да соли хоть дай щепотку! Не могу я с пустыми руками уйти! – разбушевалась не на шутку Фекла. Выглянувшая из-под полога Варвара ощутила странный гнилостный запах, ползущий по всей горнице черной змеей. Позади Феклы стояла черная непроницаемая тень.
Варвара вскрикнула и потеряла сознание. Очнулась она уже тогда, когда Феклы в горнице не было. Мать в белом платке обходила углы со свечой, шепча про себя слова молитвы.
– Ради Аннушки своей она старалась, – сказала она, заметив, что Варвара проснулась. – Кормила тебя сливами из своего сада и завидовала тебе, красоте твоей. Вот только тем, кто чужое счастье ворует, плохо потом приходится. А ты не тужи, все твое при тебе останется, да еще и приумножится. На-ка, выпей, – и она поднесла к губам дочери приготовленный Устиньей отвар.
Много воды утекло с тех пор. Выданная замуж в соседний хутор Аннушка сгинула бесследно – поговаривали, что муж ее был горяч и скор на расправу. Сама Фекла пропала при странных обстоятельствах, в весеннее половодье.
Варвара так и не сумела вернуться к прежней себе – веселой, беззаботной хохотушке. Произошедшее надломило ее, научило быть осмотрительной и внимательной к окружающим. Матушка Устинья, пока жива была, научила ее многому: разбирать целебные травы, готовить отвары, заговаривать боль.
Побывавшая на границе двух миров Варвара открыла в себе удивительный дар – чувствовать запах души человека. Нередко видела она улыбающихся святош, наполненных самой черной злобой до глубин души своей, и перестала со временем удивляться несоответствию внешнего и внутреннего.
Поселившись в одиночестве на краю лесной опушки, она вела отшельнический образ жизни. Люди считали ее дикой и странной. И не знали того, что больше всего эта странность доставляет страданий ей самой: она видела, сколько времени осталось у человека. Видела – но сказать не могла. Да и вряд ли бы ей поверили.
Впрочем, в самых сложных обстоятельствах всегда отправляли за Варварой. Она приходила раньше кареты «Скорой помощи», подмечая то, что не видел глаз врача. И – лечила, заговаривала, отпаивала настоем трав, не отходя от кровати человека сутками, если это было необходимо.
– А она и правда приворожить может? – спросила Лизка, когда они, поминутно оглядываясь по сторонам, выбрались к речке и пошли вдоль берега, где их скрывали от чужих глаз густые заросли ежевики.
– Конечно может, – уверенно сказала Груша. – Ты, главное, не болтай об этом никому, она этого не любит. Она и забеременеть помогает, если надо. Или наоборот. Травы знает, разговаривает с ними. Да ты не дрейфь, она не страшная, – добавила она, заметив, как бледнеет на глазах Лизка.
Попав из жаркого августовского полудня в прохладные сенцы, Лизка со страхом огляделась. По стенам были развешаны пучки трав и ягод, пахло расплавленным воском, ладаном и лесом. Здесь было прохладно и очень тихо. Со скамейки на вошедших не мигая смотрел черный зеленоглазый кот.
Варвара сидела за столом в горнице. Она подняла на Лизу черные глаза.
– Вижу, зачем явилась, – хрипло сказала она, не обращая никакого внимания на Грушу. – Вот только предупредить хочу, что приворот – это грех большой. Не страшно Его разгневать?
– Нет, – храбро ответила Лизка. – Счастливой быть хочу. Хочу, чтобы моим был, только моим! Я все принесла, вот фотография и деньги.
– Ну что ж, дело твое, – равнодушно обронила Варвара, придвигая к себе тарелку, наполненную водой. – Клади сюда.
И на стол, весь заставленный горящими свечками, легла фотография Котьки Подгорного, передовика производства, отца троих детей и верного мужа. Та самая фотография, которую Груша сняла со стены Почета на кирпичном заводе.