Страница 90 из 157
Глава 23
Низкое давление, низкое… это при нем тотальная слабость и темнеет в глазах – у мамы так было. Гипотоник, с возрастом она превратилась в гипертоника – нормальное явление, частое.
— Мне бы попить… малокровие, слабость. Вы местный священник? – медленно подняла я голову и только тогда открыла глаза, взглянула – господи, прелесть какая! Будто святой с иконы – лет шестидесяти, лысина, стопроцентная седина, борода и глаза добрые.
— Настоятель к службе будут, а я здешний протодиакон. Отец Тихон. Вставай дитя… есть и вода, а как же? Давай помогу пройти в храм, негоже в шелках да на ступенях. Шаль только на голову подыми.
Придержав под локоть и усадив меня на лавку, священнослужитель отошел куда-то вглубь помещения. Я огляделась, узнавая все вокруг… подняла взгляд на купол – это он звенел когда-то моей молитвой. Интересно… прижилась аранжировка на манер славянских песнопений? Или же на мое венчание была разовая акция – своего рода подарок от настоятеля?
Славянская тема так-то опасна для церкви, ее истоки в язычестве. Но в то – мое время народ особо и не стремился… ни в церковь, ни к национальной самоидентичности. В понимании нашей молодежи славянская идентичность — атрибут культуры и истории, не являющийся значимым для реальной жизни.
Мужчина протянул мне глиняную кружку с чем-то густо-розовым в ней.
— Держи… я водицей развел вино. Не пресуществлённое в Кровь Христову – попей, — и в ответ на мой непонимающий взгляд пояснил: — Не освящали еще ее отец Николай для причастия. Можно, пей смело. Сил тебе придаст, а там поешь хорошо — Господь и управит твое малокровие, — перекрестился он куда-то на купол.
— А вдруг опьянею? — вдохнула я пряный винный аромат.
— Да с чего? Здесь стопочка всего, да и слабенькое оно.
Я выпила все, что было в кружке, посидела еще какое-то время, чувствуя, как теплеет в животе. Звон в ушах уходил, голова становилась легкой. Посидели, помолчали… опасное для меня место – столько воспоминаний.
— В чем беда-то твоя? – скучал похоже без собеседников протодиакон, — по кому облачилась в скорбное?
— Заставили и облачилась, — кивнула я, запрокинув голову и глядя куда-то вверх, а по большому счету – в никуда: — Беда моя?.. в том, что прежде всего людей в них вижу и неплохих — король, император... И даже герр Людвиг – в нем хорошего много было, но жизнь так мужика исковеркала! Он любил сына – я знаю, точно. Но условности же, приличия все эти! Любил… но даже умирая, ничего ему не оставил, а я вот оставила, — вытерла я глаза и щеки ладонями, глубоко вздохнув:
— Беда моя в том, что чинопочитания и подобострастия во мне нет, отец Тихон – не приучена-с, — горько хмыкнула я, — я к ним, как к людям! Ну и страха получается нет, — встрепенулась я, шмыгнув носом и вспомнив: — Кстати, и перед Богом у меня страха нет – из тех же соображений.
— И каких же таких?.. – с любопытством уставился на меня протодиакон круглыми, как у совы, глазами. Интересно так сложив ладони, будто умоляя… и покачивая ими, кивая еще… Забавный.
Я засмеялась, чувствуя, как мысли мои обретают немыслимую глубину, а изнутри просто распирает огромное желание делиться ими:
— Ну как же? Я верю, надеюсь на Него, отношусь прекрасно… Бояться — лишнее, как излишне и славословие. Господь умен, а разве умному человеку может быть приятен этот приторный елей в ушах? Он и так выше любых похвал, мужчина опять же — обращаться следует кратко и по существу, ценить время свое и других. Он один, а нас вон сколько, — покивала я себе – да, так и есть.
— Любопытно, — задумался протодиакон, — а как тогда быть с установленными молитвами?
— Молитесь, как привыкли, — разрешила я, — прежде всего вы для себя это делаете, а там уж… Ст
о
ите того — захочет Он услышать и вышелушит смысл из словоблудия. Дело же не в словах, а в помыслах... А я же могла помирить их – Фредерика и Людвига! — текли по щекам слезы. Мешали и я быстро стерла их ладонью – промокшими уже перчатками. И продолжила:
— Но главная беда – здесь я хорошо вижу вдаль и ничего – под носом. Будто слепая, я не вижу… и вдруг люди уходят, умирают… И получается — поздно уже, слишком поздно! А я ничего не сделала… или сделала – обидела. Нет, вы же скажете сейчас – кайся. Нельзя! Мне даже думать нельзя… я стараюсь не думать – сожру себя, а потому и не верю. Мне проще не верить, знаете… это меня заставили носить траур – приличия же. А я не верю! Да и поздно уже каяться, — смотрела я в открытые двери.
По склону вниз спускались двое мужчин – один весь в черном, второй в темно-синем мундире с голубым воротником и обшлагами, с красной выпушкой и серебряными, кажущимися издалека белыми, эполетами и аксельбантами. Повернули к храму… Жандарм – уж в мундирах этого времени я разбиралась.
— Поздно, — прошептала, — молитесь что ли за меня, отец Тихон?
Последний раз окинув взглядом храм и глубоко так вспомнила – всеобъемлюще. Сколько всего вспомнила… и возмутилась!
— Не оскверню, не переживайте, — решительно протопала я к клиросу. На вход больше не смотрела.
Мысли метались от глубочайшего отчаяния к злости – яростной, до скрежета зубовного!
Я сорвала голос тогда. И столько времени — месяцы наверное?.. старалась говорить тихо, не напрягая связки. Если и пела детям, то шепотом. Сейчас было фиолетово на все – да будет проба голоса! Похоже, я опьянела-таки, но и это фигня. Помирать, так с музыкой!
И я взмахнула рукой, прикрывая глаза… прости «Алиса», но здесь мне Даша Волосевич ближе. Собралась вся, вдохнула глубоко…
— Звездопад да рокот зарниц,
Грозы седлают коней,
Но над землей тихо льется покой… монастырей.
А поверх седых облаков
Синь соколиная вы-ысь!
Здесь! Под покровом небес… мы родились.
Голос взлетел под церковный купол уже знакомой ему птицей и был встречен здесь, был принят.
— След оленя лижет мороз,
Гонит добычу весь де-ень,
Но-о! Стужу держит в узде дым дереве-ень.
Намела сугробов пурга,
Дочь белозубой зимы-ы!
Здесь! В окоеме снегов… выросли мы.
Я больше не боялась сорвать голос, не боялась уже ничего. Только вытянулась струной туда – к Нему. К небу.
— Нас… точит семя орды, нас… гнет ярмо басурман. Но-о! В наших венах кипит… небо славя-а-ан!
И-и от Чудских берегов до-о ледяной Колымы – всё это наша Земля! Все это мы-ы-ы!
Отразившись от купола, подзвонным колоколом ударил по ушам собственный голос и сразу зазвучал ниже — угрозой, протестом и предсказанием тоже:
— За бугром куют топоры,