Фрейлина. Путь домой

— Я не считаю свои действия бесчестными. Речь не о личных тайнах – о человеческих жизнях. Подобные знания не могут принадлежать одному государству… как и эфир, впрочем. Простите меня – Мария Дмитриевна была права и о подобном не следовало говорить при посторонних. Но ведь тогда это было только предположением! Да и вера моя в дружбу государств, буквально на днях «породнившихся» тогда была безусловной.

— А что же сейчас? Что-то изменилось? – сквозило от императора злым сарказмом.

Ну да – толкнулась где-то там вина… и я бы не простила за простое «извините». Так и шевелились бы сами!

— Только там я узнала, что Вюртемберг был союзником Наполеона и участвовал в боевых действиях войны 12 года против России.

— И это как-то повлияло на ваше отношение к нынешним… швабам, – подсказал он.

— Я прекрасно к ним отношусь — талантливый трудолюбивый народ. Но утвердилась во мнении, что у России нет и не может быть друзей, только временные союзники.

— Ваша речь – та… она ведь была одобрена королем?

Я вытаращила на него глаза… ну да!

— Само собой, разве я посмела бы?!

— Что еще вы знаете об эфире… там?

Кутаясь в шаль – пасмурно и прохладно от большой воды, которая совсем рядом... я собиралась с мыслями.

— Все держалось в строжайшей тайне, как я могу знать что-то еще? Расстроилась тогда ужасно. Это был Рождественский прием и Александр Михайлович успокаивал меня.

— Горчаков крестил вашего сына?

— И дочь. Крестные мать и отец обоих моих детей Ольга Николаевна и посол Горчаков.

Тем временем мы уже дошли до Колодца, и мужчина кивнул мне на скамью: — Садитесь. Сейчас вы ответите мне только правду — вы виделись в Вюртемберге с Великим князем Константином?

— Да! – с готовностью покивала я, — два года назад он успел к праздничному обеду в честь своего тезоименитства, который устроила Ольга Николаевна. Рассказывал нам о новом месте службы.

— Год назад, почти год… он опять был в Германиях. Пруссия… возможно и Штутгарт – конец лета, — смотрел он на меня в упор.

— Конец лета… всей семьей мы отдыхали в Бад-Урахе, ничего не могу сказать о том, был ли Великий князь в Штутгарте.

— Добровольно не признаетесь, – задумался император.

— Если вам угодно – признаюсь, скажите только в чем.

Покачав головой, он принял похоже какое-то решение. Во всяком случае, лицо его уже было спокойно.

— Имение вашей матери является родовым или благоприобретенным?

— Насколько я знаю, пап

а

купил его… приобрел уже после женитьбы.

— Стало быть, оно перешло к вашей матери по его завещанию, и теперь вы всецело зависите от ее воли, — удовлетворенно заключил император, — я намерен устроить ваше будущее и будущее ваших детей — выдать вас замуж, фрейлина Гогенлоэ-Ингельфинген. Конечно, это случится по окончанию траура.

— Я фрейлина Малого двора королевства Вюртемберг, Ваше величество. А Его величество Вильгельм велел носить траур три года, — уточнила я слабым голосом, леденея внутри.

Так-то нормальная практика в это время – брак по высочайшему повелению. Мужик еще мог потрепыхаться… да тот же Саша Барятинский категорически отказался от предложенной царем невесты – всплыло, кстати, в памяти.

Уже

отказался или еще предстоит… этого я не знала.

Тянуть время – единственный выход.

Вот пройдет три года, тогда и поговорим… если будет еще до меня.

— Год! Он истекает в следующем феврале и этого достаточно. Сейчас вы моя подданая согласно рождению и виду на жительство, — встал император со скамьи, — не стоит бояться этого брака, мужа для вас я выберу самого лучшего – во всех отношениях. В приданое получите земли — имение в Рязанской губернии. Пожаловано оно будет с помолвкой. Для меня сложилась прекрасная традиция, не находите — устраивать ваш брак?

— Три года — столько будет длиться мой траур, Ваше величество. Так велел король.

— А сейчас вам велит император! И вы не ослушаетесь, вы исправитесь в своем вольнодумстве и покорно примете мою волю.

— Говорят, исправлять женщину — только ее портить, — протянула я. Глубоко вздохнула, глядя куда-то в небо. Вот чувствовала же, что ничего хорошего…

А еще – что начинает потихоньку поднакрывать. Похоже так и просыпается осознание.

Ты же всегда была за политическое единоначалие, Валерия? Против демагогии и демократии, которые только мешают целенаправленному управлению… ты же убежденная монархистка и всегда ею была? Вот такая жизненная позиция – против дум, рад, парламентов и конгрессов. Или если уж без них никак, то, чтобы, как у Батьки – рявкнул и все вокруг дрожат обоссавшись, делают, как велит. То же единовластие в принципе… грамотная диктатура если угодно. Так вот же она во всей красе перед тобой — ешьте не обляпайтесь, как говорится. Твою ж мать… а что, собственно, он мне сделает, если рогом упрусь – на Рязанщину отправит? Так и не самые плохие места…

Сейчас я смотрела на этого человека совсем другими глазами. Я что... я дурой была столько лет?

— Я ношу траур вынужденно — по приказу, в гибель мужа не верю. Его ждут нетронутый мною счет в нашем банке в Штутгарте и наш с ним дом… я тоже его жду. Умершим его никто не видел, и я надеюсь, что он вернется ко мне – может больной, искалеченный, но живой, — громко втянув в себя воздух, пожала я плечами: — В Рязань?.. Да хоть и в Кемь, но под чужого мужика при живом муже я не лягу, — доходчиво и размеренно доносила я свою позицию.

Он молча смотрел на меня. С каким выражением было без разницы, сейчас я не способна была анализировать – глаза застил белый туман бешенства. Сбиться с мысли нельзя было, и я развивала тему:

— Настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович. Позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя.

— Молчать! — тихо рыкнул он.

— Да собственно… — зло оскалилась я… улыбнулась то есть: — Я уже все сказала.

— Вы знали, уверены были в том, что революция во Франции будет… состоится в феврале! — рычал на меня мужик, — не смейте отрицать – тон вашего письма не оставляет в том сомнений.

Пристально глядя на него, я вспоминала… и не только то письмо. Я многое помнила, вот только последствия… Но дети в любом случае не пострадают – слишком малы. Маменька? Да что ей сделают? Поместье не отнимут, по закону не положено, а у нее только это и есть. Мишу разве отчислят? Так и не смертельно! Мальчик умный, пробьется в жизни. С-сука… как же все это!..